Previous Entry Поделиться Next Entry
С. Кочнев (Санкт-Петербург). Дума про Акакия. Быль
aesthetoscope
Часть 1.

В гостях у своего доброго приятеля - «индохренолога» Сураджа - Яшка обычно засиживался до утра. Слушал про чудеса Востока, в сотый раз рассматривал исцеляющие и оберегающие амулеты, втягивал пряные ароматы, причём редкие кустики растительности на его подбородке становились заметно гуще и слегка зеленели, осторожнейшим образом, чтобы не рассыпались в прах, перелистывал полные мудрости страницы, ел остывающую глазунью и не забывал вовремя кивать и глубокомысленно изрекать нечто вроде «это карма!» или «йога, это ого!». Труднее было с «Бхагавадгитой» или «Упанишадами», язык путался в буквах, и вместо связных слов получались какие-то плевки, так что Яков в эти рассуждения старался не пускаться совсем, хотя про Упанишады знал, в основном, правда, по книжке братьев Стругацких.
Главное, что нравилось Якову в Сурадже - это склероз. К нему можно было ходить в гости по три раза в день, и каждый раз он встречал тебя, как дорогого долгожданного друга, потчевал чайком и философскими беседами и с упоением демонстрировал свои сокровища.


Впрочем, склероз у «индохренолога» был какой-то выборочный: все свои дорогие сердцу экспонаты он прекрасно помнил, а в области восточных философий высказывал такие глубокие познания, что удивлял любого, цитировал сочинения мудрецов чуть ли не целыми главами и по-русски, и на родных языках.
Случился склероз у Сураджа неожиданно, сразу по возвращении в Россию.
Когда-то ведь звали его просто Серёжа, Сергуня, Серджо, Серёнька, Серенький и даже Серж, и жил он в обширных подвальных хоромах почитай в самом центре Северной Пальмиры и был почти счастлив, но потом Сержу привалил везенья целый воз - хозяева его, в согласии со своими убеждениями, подались жить в далёкие края, поближе к вершинам Тибета и Гималаев, ну и Сергуньку взяли, соответственно, с собой.
Обустроившись на новом месте, провели обряд очищения, избавившись от всякой местной мелкой пакости, и Сергунька утвердился в качестве единственного хранителя и сберегателя.
Утвердившись, абсолютно теперь счастливый, Сергунька с головой окунулся в новую жизнь и с таким упоением принялся постигать тайны Востока, что практически достиг нирваны и собрал гигантскую коллекцию сопутствующих артефактов. Скажем честно, коллекцию раз в шесть большую, чем во всемирно известном музее этнографии.
Встречались в ней во множестве зубы крокодилов, кумиры мнимые и истинные, когти и клювы орлов, запаянные реторты с инфернальными сущностями (мерзость ужасная), заплесневелые манускрипты и рассыпающиеся в пыль свитки с магическими знаниями, сушёные внутренности, энергетические субстанции всех возможных форм, мелкие и вместе с ними громадные драгоценные и полудрагоценные камни, лепестки, пыльца и листья растений, корни мандрагоры вульгарис, различные, порой самые неожиданные, природные образования и, само собой, всевозможные поделки древних мастеров, каждая из которых была преисполнена особого смысла и несла неисчерпаемый заряд энергетики.
Перечислять всё, что было в коллекции совершенно бессмысленно, ибо исписать пришлось бы несколько томов, и это действительно было впечатляюще. Серж своим богатством гордился ужасно, но жмотом не был и охотно давал попользоваться всяким разным жаждущим то кусочек кожи жабы обыкновенной, то инкрустированный яхонтами обрядовый кинжал, а то и ещё что похлеще.
Будете смеяться, но ему всегда всё возвращали вовремя - то ли он знал действительно нужные заклинания, то ли что-то ещё в этом роде, но был он совершенно уверен, что коллекция его в абсолютной безопасности. И это на самом деле было так.
Так вот.
Жил себе да жил наш Серенький с видом на прекрасные вершины высочайших в мире гор, умудрялся, да собирал коллекцию, но, как всегда неожиданно, блаженству наступил закономерный конец. Сначала почил в бозе Николай, затем брат его, Константин - хозяева Сергуньки, а жена Николая заболела идеей устроить из дома музей. Понатащили в дом всяких разных, называемых «экспонатами», тут местные и начали одолевать. Просто житья не стало, что ни ночь, то посигновения происходили, Сергунька измучился весь. Вскоре и жена Николая вслед за мужем отправилась, и тогда Сергунька всерьёз задумал на родину податься, ибо одному стало совсем тяжко. И подался. С экспедицией научной какой-то вернулся в родной город мостов. Но только уже не Сергунькой, Сержем, Серёжей и пр., а Сураджем, ибо считал это имя теперь свойственным себе, и очень оно ему нравилось.
Нравиться-то оно ему нравилось, но народ всё равно за глаза называл его Сержем и пр. или «индохренологом», как приехавшего из Индии со всякой хренью, в которой шибко хорошо разбирался. В глаза-то, пожалуйста, Сураджем звали, только без особого энтузиазма.
Вернувшись в родные пенаты, Сурадж первым делом навестил наистариннейшего друга-приятеля, Якова, с одним вопросом: «Куда мне коллекцию мою пристроить?»
Яшка чуть бутербродом не подавился, он завтракал как раз, а тут, словно из-под земли, Серёнька является, да ещё с таким вопросом. Ни «здрасьте» тебе, ни привета, а сразу в оборот.
Стали думать, да гадать. И так крутили и эдак, и выходило, что либо в родной подвал, который, кстати, так и пустовал все годы отсутствия законного обитателя, либо ещё вариант - воспользоваться любезным приглашением начальника охраны Русского музея и там пристроиться, тем более, что при музее площадь служебная предоставлялась. Выгода очевидна. Только Сурадж упёрся всеми конечностями: «Не пойду!»
- Дуралей! Ты пока в Гималаях прохлаждался, у нас тут такой кризис жилищный сделался, что тебе раньше и не снилось. Ты же сам Мишаньке подсказывал, помнишь: «Люди, как люди, жилищный вопрос их только испортил»? Так сейчас в сто раз хуже! - пытался вразумить друга Яшка, - Сейчас за «квардатные» метры и жизни лишить могут, очень даже просто или в сумасшедший дом определят, как потомственного неисправимого алкоголика. Хочешь в сумасшедший дом?
В сумасшедший дом Сурадж не хотел, но и в Русский музей не хотел тоже, не смотря на всю заманчивость предложения.
- Ну па-а-а-чему?! Не понимаю!
Рядили долго, дня три. Перекусывали, пили чай, дулись друг на друга, мирились и дулись снова, пока Яшка не понял причину упёртости дружка.
Представьте, у вас великолепная коллекция и вы живёте, скажем, ради неё, отдавая всю душу. У соседа коллекция в сто раз хуже, ухаживает он за ней не то чтобы не от сердца, а за зарплату. Куда люди пойдут коллекцию смотреть, к нему или к вам? К нему, потому что он «государственный», у него вывеска и реклама, он в путеводителях прописан на всех возможных наречиях.
Короче, поселившись в Русском музее, Сурадж оказывался со своей коллекцией буквально в ста метрах от своего конкурента - музея этнографии с его небольшой (по мнению Сураджа) экспозицией, но с мощной государственной поддержкой. И это Сураджа страшно смущало. Настолько смущало, что ни о каком принятии предложения начальника охраны не могло быть и речи.
Так что вариант оставался один - родные подвальные пенаты.
Впрочем, у этого варианты была масса положительных сторон.
Во-первых, центр города - это престижно.
Во-вторых старинный, крепкий, краси-и-и-вый гигантский дом, построенный ещё в конце 19-го века и на совесть.
В-третьих, в годину революционного энтузиазма случился в инженерной части здания поджог, не по злобе - какие-то, то ли анархисты, то ли монархисты, то ли ещё бог знает кто, сильно много выпили экспроприированного, сиречь ворованного, спирта, повесили на стенку бумажные мишени и из детского лука стали стрелять по ним, а чтобы похоже было на фейерверк, наконечники стрел обмотали ветошью, намочили в том спирте и подожгли. Красиво было до тех пор, пока одна из стрел в бочку с керосином, которым красочку работяги разводили, не отскочила.
Полыхнуло так, что вся компания мгновенно протрезвела и рванула с вёдрами за водичкой, а кто-то успел до пожарной части сбегать, она за углом была.
Потушили пожар быстро, и никто не пострадал, но помещение погибло полностью, и все планы и чертежи подвальных коммуникаций сгорели начисто.
Лет десять, или около того, стоял себе дом без чертежей и стоял.
Подули тут ветры НЭПа, и откуда ни возьмись объявился вдруг у дома хозяин. Кто такой был этот хозяин? Откуда он произошёл? Сие история не сохранила. Но задумал он порядок в инженерной части навести.
Призвал строгую комиссию - всё инженеры да учёные мужи - и стала та комиссия чертежи восстанавливать.
Тут надо заметить, что подвальное хозяйство дома было устроено чрезвычайно хитро и затейливо, и чтобы разобраться с тем, куда вот эта, например, труба идёт и что это за труба, требовалось большое искусство.
То ли комиссия на искусство была при всей своей внешней представительности не способна, то ли мало денег пообещал новоявленный хозяин, то ли заблудилась в подвальных катакомбах инженерная мысль, но только планы да чертежи были составлены частично, хотя основные узлы на них присутствовали. А вот кроме основных узлов и прилегающих к ним помещений оставалась обширная неисследованная часть, которая на чертежах обозначена не была. Вот и образовалась никем не учтённая подвальная площадь, так сказать, белое пятно.
Я так думаю, что Серёнька, всё-таки, к этому делу руку приложил, не хотелось, видно, ему пускать высокую комиссию в свои приделы, ну и не пустил.
Потом хозяин дома куда-то делся, говорят, видели люди, что выводили его трое с винтовками ночью из подъезда, и больше о нём слышно не было, соответственно, и комиссий никаких до поры до времени больше не было .
В отсутствии Сергуни, правда, пытались какие-то сантехники или электрики исправить положение и дополнить чертежи, только Сергуня, уезжая к вершинам Гималаев, такие запоры наложил и такие заветы друзьям-соседям заповедал, что двоих бедолаг в катакомбах подвальных искали трое суток, а когда нашли, те наотрез отказались снова лезть в подвал, и других желающих не нашлось, так что в итоге чертежи были утверждены, как абсолютно правильные. В нужных местах были поставлены синие штампы с датами за подписями высоких начальников, копии чертежей ушли в другие инстанции, и таким образом белые пятна стали законными. Размещай там хоть танковую дивизию, хоть коллекцию - всё будет совершенно шито-крыто.
Эти-то несомненные преимущества данного варианта и были полностью выявлены в ходе дискуссий и оказались столь очевидны, что Серёнька, то есть новопоименованный Сурадж, принял его с радостью.
Про переезд и размещение гигантской коллекции в подвальных апартаментах писать долго - это отдельный жестокий романс можно спеть хором а-капелла.
Переехали и разместились, и всё случилось, как должно было случиться. И Яков, как в стародавние времена, зачастил к другу гостевать: иногда и позавтракать, и пообедать, и поужинать, но не потому, что пользовался приобретённым в горах склерозом. Посещениям друга Сурадж и раньше, а теперь особенно, был искренне рад, так что никаких нехороших потайных мыслей, вроде «откушать на халяву» Яков не держал.
Частенько заставал он у Сураджа ещё одного дружка-приятеля. Проживал дружёк по тому же адресу, что и Яков, сосед оказался, но как-то так получалось, что у Сураджа они встречались раз в три дня и даже чаще, а дома ни разу.
Такая ерунда бывает.
Один мой хороший, можно сказать, близкий друг много лет прожил на Урале, и учился там, и женился там, и в армии сапоги протирал там же, и за все эти годы ну раз, много два, встречал своих друзей детства. А потом потянуло его в великий город на Неве поступать в институт. И поступил, и осел «на брегах Невы», как оказалось, навсегда. Так вот, буквально за первые три-четыре месяца жизни в прекраснейшем из городов встретил он почти всех уральских своих друзей, даже кого не видел до этого десятилетиями, причём почти в одном и том же месте - на подходе к мостику через Фонтанку, что возле цирка Чинизелли.
Могу фамилии друзей назвать, только вряд ли это кому-то будет интересно.
Так вот. Вернёмся к Якову.
Побывав в очередной раз у своего «лечащего индохренолога», Яков твёрдо решил, что имя пора менять, причём давно, с рождения. И сосед, которого он в очередной раз у Сураджа встретил, горячо поддержал это решение.
Выяснилось, между прочим, что сосед своим именем тоже недоволен.
Но обо всём по порядку.
Яков и сосед его, соответственно, были жителями прекрасного здания, в котором помещался известнейший в стране и за её пределами крупный драматический театр. Не буду называть какой, не хочу лишнюю рекламу делать. И работали они в этом же театре. Яков вроде как домовым, сосед занимался очисткой подвалов и служебных помещений от грызунов, коих, в связи с непосредственной близостью продуктовых магазинов, расплодилось неимоверное множество.
Впрочем, сосед не всегда занимался этим нужным, но мало почётным делом. Случалось ему по молодости выходить и на подмостки, срывая всенепременно шквал аплодисментов. Не скажу, что роли были главные, но чрезвычайно важные. Там же, на подмостках, сосед и имя своё получил.
Помните детскую сказку:
«Бим-бом! Тили-бом!
Загорелся кошкин дом!...»
и дальше:
«Постучимся к ним в окошко.
Кто стучиться?
Кот и Кошка...»
Выходя на сцену первый раз в роли Кота, сосед, совсем ещё тогда молодой, так волновался и переживал, что началась у него икота. Ну что тут поделаешь? И водичку давали, и по спине шлёпали, и вниз головой переворачивали - не проходит и всё тут. Роль свою он, конечно, отыграл, но зрители, в основном дети, были в недоумении - на сцене происходило что-то непонятное и до крайности интересное, но артисты почему-то отворачивались, и спины у них мелко подрагивали. А когда подошёл момент стучаться в окошко, главный артист, задыхаясь от хохота, указал пальцем на невинное животное и сквозь рыдания произнёс: «Кот Икошка!» Дальше продолжать он не мог и скрылся в кулисах, где упал на груду каких-то тряпок и затряс ногами, не в силах победить смех.
Как доиграли спектакль, не понятно, но после этого соседа так все и прозвали: кот Икошка.
Радости среди артистов не было предела, но самому коту это казалось чуть ли не оскорблением, и решил он с артистической карьерой заканчивать, тем более, что основная профессия у него с рождения в руках, в смысле, в лапах была.
Самому-то ему из всяких там «кис-кис», «котя-котя» и прочих разных больше всего нравилось, как один мальчик, сын, кстати, того самого артиста, называл его «Махла-а-атый». Было в этом имени что-то такое... не знаю как точнее сказать... доброе, наивно-детское, подкупающее чистотой - мохнатый и лохматый одновременно, это же, правда, здорово?
Такая вот история.
И вот сейчас сидел себе посиживал Яшка у Сураджа в гостях, вдыхал-потягивал пряные ароматы, шевелил кустиками растительности на подбородке и внимательно, извиняюсь, внимал следующим рассуждениям:
- Если тебя - говорил Сурадж, - постигло, например, непонимание начальства, то перво-наперво следует сменить естество, так говорил Заратустра! Шучу. Короче, надо переменить имя, ты меня понял?
- Понял. - ничего не понимая отвечал Яшка, - А какое мне имя ты предлагаешь?
- Вот! Я тут поискал, это, правда очень сложно было... Нет, ты не сомневайся... - он протянул в качестве доказательства открытую где-то ближе к середине, вероятно тибетскую, мудрую книгу и ткнул пальцем в непонятные Якову значки, - Я думаю, нет, я уверен, абсолютно уверен... Бочкарисотвара или Ширеушикаши... а вот ещё... - Сурадж перелистнул несколько страниц, причём одна из них успела рассыпаться в прах прямо под пальцами, - Вот, это просто гениально! Внемли и восторгнись! Несчастный! Машамыларамумылобралаваше, что означает, нет, ты послушай! «Воин, стерегущий на дальнем холме, коварных разбойников, которые силой увели в полон двадцать тысяч крестьян угодья Лараму, дождался вечера и совершил возмездие, после чего удалился на покой, хотя благодарные крестьяне просили разделить с ними чай и третьих невест». Это просто потрясающе!
Тут он перелистнул несколько страниц назад, и Яков успел заметить, что рассыпавшаяся в прах страница снова цела и невредима. Немного удивившись этому, он всё-таки решительно возразил против «рисового отвара» и другого имени, смысл которого остался совсем непонятен, но терзал слух «нездоровыми ассоциациями». По поводу воина, стерегущего на дальнем холме, стали думать, ибо слышались в этом имени кроме героических ноток ещё иные какие-то из далёкого-далёкого детства, да и длина имени несколько смущала. Да нет, не «несколько», а сильно смущала...
И вот тут требуется небольшое пояснение, без коего некоторые обстоятельства, сейчас затемненные, могут быть упущены, что совсем нежелательно.
На самом деле Якова звали с рождения старинным русским именем Акакий Акакиевич, и имя это было дано ему двоюродным дядей, страстным поклонником классической литературы. Много-много лет работал он домовым у одного странного длинноносого писателя. Писатель был очень нервный и очень талантливый, и вот имя, которое придумал этот писатель для своего героя, так врезалось в память дядину, что у того просто руки чесались кого-нибудь этим именем назвать.
И назвал, племянника.
Само собой, как только племянник начал чего-то соображать, так сразу начал имени своего стесняться. Ну и пацаны, естественно, дразнились ужасно. Неудобно даже вспоминать прозвища, которые они давали, ну, сами можете представить.
Измученный Акакий Акакиевич ночи не спал, думал, как бы себя переназвать, а пока, временно всем представлялся «Яковом», «Яшкой». Имя это ему не нравилось, казалось простецким, что ли, несолидным, но по созвучию с Акакием, вроде как подходило. Как известно, нет ничего более постоянного, чем нечто временное, и так случилось, что неофициальное имя «Яков» стало с годами почти официальным.
Акакий Акакиевич уже даже почти привык к нему и перестал считать временным... Тут-то и возник Серёнька, сиречь Сурадж, у которого мысль подобрать другу солидное, звучное имя сидела, оказывается в голове все годы Гималайских похождений.
Справедливости ради необходимо прояснить ещё некие обстоятельства, без которых дальнейшее повествование невозможно.
Перво-наперво следует указать, что Яков тоже не чужд был актёрства и частенько принимал участие в постановках, играя то привидений, то сказочных персонажей (особенно ему нравилось исполнять роли домовых, леших, кикимор и прочих разных обитателей леса). А как он был хорош, в образе отца Гамлета! Гремя доспехами, путаясь в кожаных длинных ремешках, волоча гигантский неподъёмный меч, он важно выступал под восторженными взорами публики, грозный и полный таинственности! Это был подлинный триумф! А ещё ему чрезвычайно нравилось играть в спектакле про Лягушку-путешественницу скромную, но важнейшую роль Палочки, за которую держалась лягушка во время своего беспримерного полёта.
Яков испытывал просто восторг, поднимаясь к полотняным небесам и оглядывая крохотных человечков на сцене и в зале. Чувство полной свободы и неизъяснимого наслаждения переполняло его, хотелось кричать и валять дурака.
Но Дурак прятался в темноте кулис, завистливо поглядывая на полёт Якова, и валять его было невозможно.
Был Дурак старой-престарой куклой из давным-давно списанного спектакля о похождениях Петрушки. Все декорации и костюмы из этого спектакля были выкинуты на помойку или растащены по домам нищими артистами, а Дурак остался, никто его не хотел брать, а выкинуть всё время было жалко, так и прижился за кулисами, изводя реквизиторов глупыми своими выходками и пугая пожарных тем, что любил неожиданно чиркуть спичку или громко пустить газы в самый неподходящий момент.
Ну что с него возьмешь? Дурак...
Впрочем, к нему мы ещё, возможно, вернёмся, а сейчас продолжим о Якове.
Другой интересующей нас способностью Якова была уникальная память. Все, слышите - все!!! спектакли театра он до мелочей знал наизусть, мог прочитать любой монолог, исполнить любую роль начиная с любой реплики, в нужном месте произвести нужный звук, открыть, когда было необходимо, занавес, опустить или поднять нужную падугу, включить или пригасить прожектор, подать реквизит и так далее, и так далее, и так далее или, как говаривали древние римляне: «эт сетера».
Частенько эта его способность выручала в трудных ситуациях, буквально спасая идущий спектакль.
Правда любил он иногда и подшутить. Однажды на спектакле про войну - очень плохом, скажем честно, спектакле по очень хорошей пьесе хорошего автора - Яков незаметно подставил к баночке с майонезом, которым реквизитор тётя Ася, смешливая, добрая и немного суетливая женщина, должна был сдабривать салат, такую же точно баночку с клеем ПВА, который позаимствовал у столяра Фёдора Фёдоровича.
Приготовила тётя Ася салат.
Главная сцена в спектакле была «проводы на войну».
Все чинно сидят за огромным обеденным столом, кушают, речи говорят. Хозяйка приносит из-за кулис огромную миску салата, предлагает всем, чего-то там они говорят, про войну, естественно. Всё серьёзно.
Начали кушать салат.
Пожилой артист, игравший Отца пожевав чуток, открыл было рот, чтобы что-то сказать... но ничего не сказал, а встал и зачем-то пошёл со сцены. Повисла тишина. И стало слышно, как артист за кулисами отчаянно плюётся и шипит кому-то очень нехорошие слова.
Затем и другие артисты, отведав салата, зачем-то по одному встали и пошли со сцены за кулисы, и тоже было слышно, как они плевались и шипели почти такие же нехорошие слова.
Остался за столом один только молодой артист, игравший Сына, которого на войну провожали. Он позже других салат ложечкой из миски зачерпнул и в свою тарелку положил, зацепил вилкой и уже подносил её ко рту, как заметил общее смятение и разглядел округлившиеся глаза и вытянутые физиономии. Тут он вилочку-то и положил и к салату не притронулся.
Посидев какое-то время в гордом одиночестве, артист стал явно нервничать и оглядываться по сторонам. Затем для чего-то обернулся, посмотрел в зрительный зал глупо улыбнулся и, обращаясь сам к себе, сказал: «Пить хочется. Наверное, пошли за компотом...» Не зная, что говорить дальше, он встал и, заложив руки за спину, начал прохаживаться по сцене.
Тут вернулся пожилой, ушедший первым, и молодой с явным облегчением встретил того следующими словами: «Жажда ужасная, я бы сейчас целый графин выпил», на что пожилой ласково похлопал того по плечу, а потом наклонившись поближе к уху, что-то прошептал.
Зрители внимательнейшим образом вслушивались, пытаясь разобрать, что же он шепчет, но даже с первого ряда разобрать было невозможно, а шептал он: «Эта жопа вместо майонеза в салат клей ПВА налила!»
Тут молодой артист стал как-то странно мелко подрагивать и отворачивать лицо, потом встрепенулся и бодро рванул со сцены.
- Наверное на войну пошёл! - подумали ничего не понимающие зрители, - Ишь как резво побежал!
Снова повисла пауза, которую скрашивал пожилой артист - он стал убирать со стола тарелки, мурлыкая под нос «Тёмную ночь» и пританцовывая. Вот что значит опыт!
Когда все персонажи отплевавшись вернулись всё-таки на сцену, действие продолжилось, но теперь с необыкновенным воодушевлением, и спектакль, несмотря на некоторую заминку, прошёл замечательно.
Яков был горд и доволен. Впервые скучный, занудный спектакль, благодаря его придумке, закончился под шквал аплодисментов.
(в продолжение)


?

Log in

No account? Create an account