Previous Entry Поделиться Next Entry
Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь
aesthetoscope
1.

Шелестит занавеска. Это сквозняк. Анна Георгиевна не любит сквозняки.
Гульнара обтирает комод. Нужно заканчивать уборку. Скоро полдень.
Чтобы осмотреться в гостиной, нужно встать в центре, возле большого, рассчитанного на двенадцать кувертов овального стола (стульев было только шесть). Стоять здесь лучше босиком, чтобы почувствовать ступнями, до чего мягок расстеленный на полу ковёр. Прежде чем осмотреться, можно провести ладошкой по столешнице – мраморной, зелёной, с золотистыми прожилками.
Перед вами (за столом) – светло-жёлтая стена с двумя окнами; под окнами – пластмассовые корчаги, из которых тянутся тонкие пальмы. Правее по стене, в углу, устроен бутафорный камин (две чёрные кариатиды поддерживают его широкую полку). Возле камина – подставки для ваз, шкатулок, серебряных статуэток, хрустальных композиций; за ними, на стене, – зеркало в резной раме.
Если вы посмотрите направо, то увидите выход в прихожую. Слева от вас – дверь в другую комнату; возле неё – фигурка изогнувшейся вокруг шеста кошки. Сзади вас – диван, кресло, комод с вырезанными по бокам амурами и поставец 18-ого века. Над ними, по стене, висят ковёр, медальоны, шпалеры, живые картины, копии известных сюжетов, три календаря, фотографии в золочёных рамках. Под карнизом закреплён кондиционер. На потолке виноградной кистью висит люстра.
Гульнара, бормоча рваную мелодию, обтирала рамки фотографий. В соседней комнате ругались. Слова звучали сдавленно, неразборчиво. С улицы доносились гудки машин. На втором этаже играла музыка. Занавеска по-прежнему шелестела, притягивалась к окну.
- Замолчи! – уже отчётливей раздалось из комнаты.
Это Коля ссорился с женой – Машей.
- Тварь! – мужской голос. – Что ты мне вечно пытаешься…
Красивая пара. В самом деле: улыбчивые, не стеснявшиеся показать свою любовь, они были хороши в любом окружении, тем более – в богатом и уважаемом, к которому уже десять лет были привлечены Анна Георгиевна и Александр Николаевич – родители Коли.
- Что?! – мужской голос делался громче. – Тебя спрашиваю! Бегала …
Гульнара включили пылесос; теперь не удастся расслышать ни единого слова. Музыка сверху тоже пропала в гуле заработавшего мотора.
В гостиной пахло утренней росой, пионами и цветками хлопка. Такой перечень был безукоризненно верным; именно эти запахи указаны на купленном вчера освежителе воздуха. Гульнара каждые два часа опрыскивала подобными ароматами первый этаж и прихожую.
Но… вступление получается затянутым; а ведь повествование будет об одной только фарфоровой вазе. Как раз сейчас на неё смотрит Гульнара.
Ваза стояла неприглядная, плюгавенькая. К тому же – старая. Подол её был широкий, разрисованный заострёнными арками. Чуть выше была толстая и неровная линия, за которой начинался основной рисунок. Между покатых боков вазы синими, чёрными и белыми красками была устроена типичная китайская сценка. Так считал Александр Николаевич. По крайней мере, типично-китайскими ему казались путаные стволы бамбука и стоящие под ними мудрецы с раскрытыми книгами в руках. Ли́ца мудрецов были щербатыми, словно булыжники; едва удавалось различить на них глаза, нос, рот и несколько полосок всклокоченной бородёнки. На голове у мудрецов вились не то косички, не то растерзанные по ветром шляпки. К горлышку ваза сужалась; оканчивалась она широким раструбом с закруглёнными краями. На горлышке были вырисованы два жёлтых и, пожалуй, чересчур маслянистых цветка.


2.

И так, на высокой подставке красовалась китайская ваза. Александр Николаевич такую не поставил бы даже в туалет (для сбора бумаги). Он бы эту вазу разбил, но его волю ограничивала любовь к жене – мужчина думал, что вазу им в новоселье подарила мать Анны Георгиевны. Тёща умерла четыре года назад. Приходилось мириться с памятью о ней.
Анна Георгиевна относилась к вазе с таким же небрежением. Женщина была уверена, что из-за вазы гостиная кажется несколько… ну… как сказать… Анна Георгиевна приподнимала холмиком брови, приоткрывала рот, но точного слово придумать не умела. Выбросить вазу или хотя бы спрятать её в кладовую женщина не могла из-за любви к мужу. Она была уверена, что вазу им подарила Валентина Петровна – мать Александра Николаевича…
Это недоразумение могло бы разрешиться коротким разговором, и ваза со всеми мудрецами перешла бы в подвал, однако подобного разговора не случалось. Ваза стояла на месте, а Гульнара, обтирая с неё пыль, была нежна в прикосновениях – фарфор казался ей хрупким.
Не было бы в доме несчастий и проблем, но однажды Александр Николаевич задумал от вазы избавиться.
Желание это появилось после домашнего обеда с другом по бизнесу. Тот, обмакивая люля-кебаб в горчичный соус, заметил, что такой вазе лучше бы красоваться в детдоме или военкомате. Александр Николаевич не знал, нужно ли оправдываться. Про детдом – это серьёзно? Или шутка?.. Улыбнувшись, он промолвил:
- Зря ты. Она, конечно, страшная, но – дорогая.
- В самом деле?
- Да. Старинная китайская ваза. На аукционе прикупил. В Лондоне.
- Да ну?
- Ну да.
Друг качнул головой. Встал, подошёл к вазе; начал вдумчиво водить по ней пальцем, будто в бугристости или гладкости покрытия мог определить её возраст, имя гончара и название династии, при которой ваза была обожжена…
- Пошла вон! – раздалось из соседней комнаты. Это был Коля, сын Александра Николаевича.
- Ну что ж, цена оправдывает уродство, - заметил, наконец, друг.
- Глухая что ли?
- Если потом это уродство продать по ещё более высокой цене! - довольный, произнёс Александр Николаевич и открытым жестом пригласил гостя вернуться за стол.
- Вон, пошла! Чего уставилась!? – громче крикнул Коля. Затем были шорохи, ещё несколько слов грубости; звонкий шлепок пощёчины.
Распахнулась дверь. Из комнаты выбежала Маша.
- Когда будешь продавать, скажи. Я, может, сам заинтересуюсь, - улыбнулся друг.
По раскрасневшимся щекам Маши текли слёзы. Девушка была в дезабилье. Под прозрачной тканью пеньюара виднелось её тело. Маша присела на стул возле телевизора. Согнулась; обхватила ладонями лицо; продолжила плакать. Растрёпанный пучок светлых волос подрагивал на её голове.
Александр Николаевич решил избавиться от вазы. «Позор с ней», - думал он и рассказывал гостю, как трудно было провезти китайскую ценность через границу.
Маша всхлипывала, но уже тише. Кожа её пошла пупырышками. В гостиной шумел кондиционер – перегородка в нём опускалась и поднималась, направляя ветерок по всей гостиной; от него на столе подрагивали пластмассовые тюльпаны.
Гульнара принесла десерт.
Разламывая на блюдце пирожное, Александр Николаевич придумал спрятать вазу в кладовую. Пройдёт месяцок. Если Анна Георгиевна заметит пропажу, Александр Николаевич скажет, что отдавал вазу на чистку – хотел устроить сюрприз. «Замечательный план», - заключил он и кивнул другу – тот рассказывал что-то о своём «БМВ».
Маша, наконец, успокоилась. Оправила сбившийся пеньюар, будто это могло хоть отчасти прикрыть её наготу; взглянула на мужчин. Вздохнув, поднялась; вернулась в комнату.
За окном перекрикивались птицы, но в доме этого не было слышно. Окна были затворены. Жужжал кондиционер. На втором этаже о чём-то бубнил телевизор.
Пахло летней ягодой и вечерним садом.


3.

Китайской вазы не было на месте. Вместо неё на подставке стояла другая – глиняная, с изображением двух щенят.
Александр Николаевич, как и задумал, отнёс вазу в кладовую. Скрипнув одной из ступеней, он спустился в подвал. Здесь всё заставлено мебелью, заложено коробками. На полу – семейные портреты, фотографии в рамках, книги, полки, кашпо, вазоны, свёртки целлофана, пакеты – набитые чем-то угловатым, твёрдым. Приходилось не спеша выискивать ногой свободное место; мужчина не хотел запачкаться (слишком тут было пыльно). В дальней стороне подвала, за глиняными горшками, был выход в гараж.
Справа – дверь. Александр Николаевич толкнул её. Кладовая. Пальцем ударил по выключателю. Хороший тайник. Едва ли Анна Георгиевна когда-нибудь сюда спустится. Матрасы, тряпки, одежда, велосипед, газеты, стулья… Александр Николаевич стоял в размышлениях о том, куда бы сунуть злосчастную вазу.
Вздохнул. Сейчас, при достаточном любопытстве, можно было рассмотреть его в зеркале потускневшего от грязи трюмо. Александру Николаевичу было сорок пять; одет в коричневые брюки, жёлтую рубашку. Лицо его из-за коротких волос казалось чересчур округлым. У Александра Николаевича рано проявились залысины, или, как их называла его мать, «зализины». Во всякой обстановке мужчина старался выглядеть опрятно. Понятие «опрятно» ограничивалось коричневыми штанами, которых у него в шкафу было не меньше тридцати пар, и рубашками: жёлтыми, бурыми. Кроме того, он надевал пиджак или жилетку. Другой одежды он не позволял себе ни дома, ни во время прогулок. С оголением у него вовсе были трудности. Виной тому можно указать раздувшийся по возрасту живот. Александр Николаевич был уверен, что показывать его кому-либо – неэтично; точнее – пошло. Даже в ночь, раздеваясь перед женой, он снимал брюки, вывешивал их в шкаф, выключал свет и только тогда, потемну, расстёгивал рубашку; похлопывал пузо ладошкой, ложился спать.
В зеркале сейчас не удалось бы разглядеть гладкого шрама над левым глазом Александра Николаевича, но можно было заметить, как в приоткрытую дверь кладовой заглянул Ариф – девятилетний сын Гульнары. Мальчик осмотрелся, приметил вазу в руках хозяина, тихо ушёл.
Александр Николаевич всё ещё подыскивал место для вазы, когда на подвальной лестнице скрипнула ступень. Мужчина вздрогнул. Дёрнулся. Замер. Нужно спрятаться! Куда тут спрячешься? Здесь всё грязное. Ваза! Избавиться от вазы! Он крутился, не зная, куда податься; даже чуть вспискнул, но затем успокоился.
В подвале, как и прежде, – тихо, мирно. К тишине прислушивались двое. Александр Николаевич, стоявший возле трюмо, и Ариф, застывший на лестнице.
Мальчик приотворил дверь. Впереди – прихожая, парадная дверь. Налево – вход в гостиную. Направо – широкая лестница на второй, третий этажи; под лестницей – дверь на кухню. Ариф шагнул вперёд. Из кладовой послышались шорохи; хозяин разбирал снопы сваленной одежды. Зачем он прячет вазу? Глупость…
Мальчик затворил за собой дверь. Выглянул в гостиную. Никого. Посмотрел на вазу с двумя щенятами. Бережно ступая, обошёл стол; проскользил ладошкой по мраморной столешнице. Он мог бы идти не таясь, но такой уж была привычка.
Прислушался к гудению улицы. Оглянулся, когда зашевелилась занавеска. Это всего лишь сквозняк. Сел в мягкое, глубокое кресло.
Мальчик учился в местной школе. Жил вместе с Гульнарой на третьем этаже. Хозяева не возражали. Анна Георгиевна в первый же день сказала ему:
- Смотри мне тут! Чтобы тебя не видно, не слышно. И не вздумай друзей приводить!
Ариф снизу разглядывал высокую, затянутую в светло-розовое платье женщину: узкое лицо, оканчивающееся тонким длинным носом; бледно-красные впалые щёки; выставленная и оголённая широким декольте грудь - на морщинистой коже, в ложбинке, лежал золотой крестик. Мальчик ничего не ответил. Только кивнул и решил, что научится шагать беззвучно. Вскоре он мог пройти за спиной хозяев так, что те не успевали даже заподозрить его присутствие. Ариф повадился следить за всеми. Для него это оказалось лучшей забавой. Мальчика не было слышно, не было видно – как и просила хозяйка.
Вынырнув с кресла, Ариф встал возле Колиной комнаты. За дверью говорили. Мальчик узнал голоса; улыбнулся; покривился тянувшейся рядом глиняной кошке, показал ей язык; оглянулся к прихожей; затем аккуратно, удерживая дыхание, приложил лицо к замку. В узкое отверстие просматривалась комната: угол кровати, комод, ковёр… Металл холодил щёку. В гостиной пахло лавандой. На улице шумели машины. У мальчика между пальцев на правой ноге позуживала мозоль, но Ариф не думал об этом. Он слушал и смотрел.
Говорили тихо, неразборчиво. В замочном просвете мелькнуло тело. Мальчик замер. Это был Коля. Голый. С таким же животом, как у отца; с такими же залысинами. Сел на край кровати.
По лицу Арифа одна за другой скатывались бисерины пота. Мальчик сглотнул, приоткрыл рот – он увидел Ксюшу. Любовницу Коли. Она тоже была голой. Захотелось пить. Губы иссохли. Ариф выглаживал их языком, но это не помогало. Мальчик смотрел до того настойчиво, что голова начала шириться, тяжелеть. Он въедался взором в Ксюшино тело. В каждый изгиб, оттенок.
Женщина была старше Кости. Ей – тридцать два, ему – двадцать один.
Ксюша посмотрела на выставленные по комоду фигурки собак: фарфоровые, глиняные, титановые, изумрудные, янтарные… Коля уже много лет вёл эту коллекцию. Поначалу даже сам стирал с них пыль.
Ксюша подошла к окну. Во дворе никого. Напротив – соседний особняк; направо, за дорогой – пятиэтажные дома. Небо было мутным, растворившим в себе облака. Из форточки тянуло. Женщина улыбалась. Ей было приятно стоять без одежды и думать, что сейчас за ней могли наблюдать. К примеру, из пятиэтажки. Кто-нибудь обрюзгший, заросший грязными волосами. У него одна радость – усесться на балконе посреди хлама, расчесать живот красными полосами, достать бинокль и пялиться по сторонам. Ксюша чувствовала, как по коже расходится волнение; словно лёгкие поглаживания. Приоткрыла рот. Хочется пить. Ксюша медленно облизала губы. Ей было и стыдно и похотно. Противоположность и уравновешенность этих чувств рассмешили женщину.
- Чего это ты? – удивился Коля. – Ты бы там в окне-то не стояла. Там это… дует.
- Заботишься о моём здоровье? – Ксюша обернулась. Что-то переменилось в её чувствах. Захотелось одеться. Уйти. Никого не видеть. Спрятать своё тело. – «Я толстая» - подумала она; потрогала живот, ягодицы. Собственная плоть была чужой. Срезать её с себя, сорвать…
- Как же не заботиться? – улыбнулся мужчина.
- О жене бы позаботился.
- Чего это ты? – насторожился Коля.
- Отец твой рассказывал…
- Так! – оборвал Коля. Поднялся с кровати. – Мне неинтересно, о чём тебе рассказывает отец. Понятно? Во-вторых…
- Во-вторых, никто не позволял тебе так разговаривать со мной, - промолвила Ксюша. Она надела юбку, майку, блузку. Эта одежда сейчас казалась ей излишне открытой. Хотелось спрятаться.
Коля поднял с пола брюки. Он не знал, что сказать. Кричать или пошутить? Что ей нужно? Чего она вдруг?.. В прихожей хлопнула дверь. Коля притворился, будто шум отвлёк его. Потом придумал испугаться.
- Это может быть Маша! – солгал он. Маша была на обеде у родителей.
- А я что? Я одета. Зашла к тебе за советом. Это ты тут… оказался чересчур гостеприимным.
Коля торопливо натянул брюки. Под дверь зашуршало. Ксюша усмехнулась: «Ариф».
Послышались отдалённые шаги – кто-то поднимался на второй этаж.
Ксюша отворила дверь, вышла в гостиную. Никого. Прошла вдоль стола. Оглядела вывешенные на стене картины. Работает кондиционер. Смятение ослабло. Женщина не любила приступы стыдливости. Этот, к счастью, оказался коротким. Бывало и так, что Ксюша запрётся на несколько часов в ванной и мокнет под душем, мочалкой вытравливает из себя тоску, грязь. Только вот, в чём эта грязь? Что она делает не так? Как тут разобраться?..
Ксюша выглянула в окно. «Ауди» Анны Георгиевны по-прежнему нет. Интересно, где она? У любовника? Было бы забавно.
Что-то изменилось в расположении ваз. По крайней мере, Ксюша не помнила этой – с двумя щенятами… Может уйти? Сейчас же! К чёрту всех! Надоело! Нет… Саша говорил, что завтра в ресторан поедем.
Женщина вышла из гостиной, поднялась по лестнице. Второй этаж. Вдоль стены слева выставлены глиняные горшки с высокими ветвистыми фикусами. Потолок обтянут шёлком – странная затея. По углам стоят подставки, на них – фигурки. На одной из стен Александр Николаевич развешивал привезённые им с отдыха сувенирные тарелочки. Их тут было не меньше тридцати. Почти все – из Турции.
Три комнаты. Две справа – гостевые; сейчас пустовали. Между ними – ванная и туалет. Прямо – спальня Александра Николаевича.
Ксюша медленно шагала по ковровой дорожке. Смотрела на свои запястья, коленки. Кожа у неё была мягкой и тёмной – пропитанной солнцем, маслами… Нет! Ксюша мотнула головой. Это были не те мысли… Что? Что я делаю не так?.. Она постучала. Открыл Александр Николаевич. Улыбнулся. Рукой прихватил за талию, прижал к себе. Поцеловал.

(в продолжение)

?

Log in