Previous Entry Поделиться Next Entry
Давид Шраер–Петров (США, Бостон). Бюст Есенина. Повесть
aesthetoscope
Мастерская Евы находилась в полуподвальном помещении пятиэтажного дома поблизости от угла Кировского проспекта и речки Карповки в Ленинграде. Начинались шестидесятые. Культ Сталина был развенчан. Оттепель закончилась, проторив дорожку некоторой свободе творчества. Даже не оговоренное как дозволенное (без нападок на систему!) андеграундное искусство создавалось творческим людом без ожидания последующего карающего наказания.
Илья Равин учился тогда на четвертом курсе медицинского института. Это был высокий худощавый молодой человек, еврейские черты лица которого смягчались улыбкой смущения, а серые глаза смотрели заинтересованно и доверчиво. Его друг — Борис Рябинкин, коренастый, светлоголовый и голубоглазый парень с неожиданно изогнутым по–еврейски носом, являл собой собирательный портрет наследника семитских и славянских генов. Он учился в автодорожном институте. Илья и Борис оказались в мастерской Евы случайно, если принять осмысленную (постфактум) случайность за один из результатов активности космической системы. До этого друзья допоздна засиделись в кафе «Снежинка», которое находилось в двух шагах от площади Льва Толстого. Памятная площадь в жизни Ильи. От площади было рукой подать до медицинского института. Всего одна трамвайная остановка.
В «Снежинке» было тепло и сыро от притащенного и подтаявшего снега, смешавшегося с опилками. Пол подметали и протирали не чаще одного–двух раз в день. Зато мраморные столики во–время вытирались улыбчивыми официантками. Сосиски и лимонад стоили недорого. А на то, что посетители приносили с собой водку в портфелях, чемоданчиках, и в карманах пальто или курток, а потом смешивали тайком с лимонадом, персонал «Снежинки» смотрел сквозь пальцы. Чаще всего официантки знали в лицо своих постоянных посетителей и не были к ним строги. За это они получали небольшие, но несомненные чаевые.
Илья с Борисом посещали «Снежинку», как правило, раз в месяц. В последнюю пятницу. Это был условный День Стипендии. То есть, каждый брал немного от полученной стипендии, и раз в месяц друзья выпивали и толковали о жизни. Остальные деньги Борис отдавал матери. У них обоих отцы ушли в другие семьи. Илья после смерти матери жил один. «Снежинка», кино, театры, книги и прочее составляли примерно четверть стипендии. К тому же, у каждого из них случались приработки. Илья, например, дежурил несколько раз неделю по–вечерам в травматологии, накладывая гипсы и зашивая раны, полученные чаще всего простым людом в домашних сражениях. Иногда друзья ходили разгружать вагоны на железнодорожную станцию Кушелевка, от которой они жили неподалеку — на Выборгской стороне, в Лесном, напротив Лесотехнической академии, в коммунальных квартирах одного и того же двухэтажного дома, бывшей богадельни. Были и другие заработки. Летом они подряжались грузчиками на рыбоконсервный завод. Но ежемесячные загулы в «Снежинке» на заначку от стипендии были священым мероприятием. За стаканом лимонада, смешанного тайком с водкой или коньяком, они обсуждали жизнь.
В тот запомнившийся вечер Илья с Борисом сидели в «Снежинке». Один из них заговорил о Сергее Есенине. У Ильи в доме стихи Есенина пользовались особенным почитанием. Мать Ильи украдкой и не без влияния Есенина, сочиняла стихи. И хотя ни одно ее стихотворение не сохранилось (перед смертью она уничтожила написанное), до сих пор в памяти Ильи звучали ее строчки, которые она ему читала. Особенно, во время войны. Она посылала стихи отцу на фронт. Доказательством особенного почитания Есенина был гипсовый бюст, которым она очень дорожила. Надо же было так случиться, что во время уборки она задела за бюст. Он упал и раскололся на мелкие куски. Ко времени событий, относящихся к нашему повествованию, Илья забыл о такой мелочи, как осколки гипсового бюста. Все это рассказал Илья — Борису во время последнего загула. И, метафизически, неслучайно.
Автор получает от своих героев, свидетелей прошлого, важные знания о времени, о котором пишет. И предчувствует будущее в прошлом и настоящем. Предчувствует даже то, к чему приведет очередной загул друзей в «Снежинке». Автор многое узнает и придумывает, ведомый воображением и фактами реальности. Но нельзя и отрицать мистическую связь Есенина с этим вечером, отдаленным от нынешнего времени на полвека. Странное дело: хотя события, о которых здесь повествуется, относятся к середине прошлого века, автор рассказывает как будто они происходили вчера.
В тот вечер друзья засиделись в «Снежинке» допоздна, чуть не до девяти часов. За окнами валил липкий ноябрьский снег с дождем и ветром. До закрытия оставался час. Зал кафе опустел. Кроме Ильи с Борисом последними засиделись завсегдатаи–забулдыги, допивавшие свои подпольные коктейли, да возлюбленная парочка с громадным пластмассовым чемоданом, охваченным металлическими обручами, как сундук. Наверно, влюбленным некуда было деваться: потеряли ключи, их не пускали домой или выгнали? Вернее всего, не было сил поехать на вокзал и окончательно проститься. Забулдыги, бесприютная парочка да Илья с Борисом. Вот и все посетители, оставшиеся от прошедшего дня. Друзья обсуждали традиционный для таких ежемесячных сборищ женский вопрос. То есть, пытались умозрительно решить: кто является инициатором обыкновенного любовного приключения или даже любовного увлечения: молодой человек или молодая женщина? Они не были активными сторонниками феминисток, но и не собирались ущемлять в правах представительниц прекрасного пола. В том числе, и в праве начать или прервать платонические или даже сексуальные отношения. Кажется, в те времена в Советской России нечасто над этим задумывались. Так что и сейчас, по прошествии пятидесяти лет, нужно отдать должное пытливому и гибкому уму Бориса, управляемому его горячим сердцем. Поскольку друзья не были сильны в классической философии за самыми поверхностными исключениями (Платон, Аристотель, Эпикур), а марксистский мусор, которым пытались набить их головы преподаватели на кафедрах общественных наук, в счет не может идти, предпочтение отдавалось не умозрительным рассуждениям, а случаям из жизни, как правило, недавним. Борис начал рассказывать. Он обладал способностью (и потребностью!) рассказывать о своих любовных приключениях самым откровенным способом, без утайки и настолько естественно, что даже первородный грех в его устах звучал безгрешно. Недаром Борис был крестьянским внуком. Опять отзвук Есенина. Каждую осень в конце августа или в начале сентября Борис уезжал в деревню к деду Ивану Петровичу и бабке Любови Ивановне убирать картошку. В начале лета он сажал картошку в их огороде, а осенью выкапывал. Деревня Борщево, где стояла дедовская изба, была в нескольких километрах от железнодорожной станции Оредеж, Лужского района Ленинградской области. Случай, о котором рассказал Борис, был трехмесячной давности. Стоял конец августа. Борис, как обычно, приехал к деду копать картошку. Накануне Борис отправил телеграмму в деревню, и дед приехал встречать его на станции. Он был с лошадью. Пока обнялись/поцеловались, пока уложили городские подарки в телегу, наступил вечер. В эту пору сумашедшие белые ночи уходят дальше на Север, сжимаются, как гармошка, прежде игравшая до рассвета. Временем начинает распоряжаться близкая осень. Бабка напекла/наготовила всего, что умела или что подсказала ей память о том, как мать с отцом принимали гостей, когда приезжала родня. Словом, хорошо поужинав и выпив стопку–две привезенной «Столичной», Борис отправился спать на сеновал, прихватив старый дедовский тулуп. Сон как назло не шел! Борис уговаривал себя уснуть (наутро предстоит целый день копать картошку, надо выспаться), следя за хороводом звезд в щелях крыши или прислушиваясь то к шорохам мышей в сене, то ко вздохам коровы в хлеву. Вдруг скрипнула дверь, и Борис услышал, что кто–то поднимается на сеновал по деревянной приставной лестнице, добирается до верхней перекладины и переваливается на сено. «Кто это?» — спросил Борис. «Это я Маша, — ответил девичий голос: — Я всего на минутку. Можно?» «Можно, конечно! Чего ж спрашиваешь, коли пришла!» — смеясь, ответил Борис и протянул руку девушке, чтобы помочь ей перебраться поближе. «Я недолго, Боря. Я тебя ждала с самой весны…» «Подожди, подожди, Машенька! Ты зачем — ночью? Или что случилось?» У Бориса была в натуре необыкновенная мягкость. Про таких говорят: «Он и мухи не обидит». Илья сгорал от нетерпения узнать: что же вышло дальше? Илья с Борисом крепко дружили и ничего друг от друга не скрывали. Рассказ Бориса относится к августу, а последний загул в «Снежинке» к середине ноября. Так что когда Борис прервал рассказ на самой кульминации, Илья начал его тормошить: «Рассказывай дальше!» «А что рассказывать? Дело нехитрое. Как ни крути, а выходит, что соблазнил девчонку. А ведь это грех!» Илья принялся его успокаивать, как это ведется между пьяными друзьями. Они оба любили стихи Есенина. Илья начал Бориса убеждать: «Смотри, Есенин тоже был непромах. Не отказывался от девичьей ласки. Не терзался, когда ему в любви признавались». Борис только отмахнулся: «При чем тут Есенин! Маша ведь нецелованная до меня была». «Терзаешься?» — спросил Илья. «Места себе не нахожу!» — осушил стакан Борис. Илья промолчал. Но ведь каждый делает выбор по своему характеру. У Ильи получалась чаще всего какая–то невероятная сместь робости и безрассудства. Случалось, что он стеснялся пригласить девушку, которая сильно нравилась, погулять в Ботаническом саду, а было однажды, что влез по водопроводной трубе на второй этаж — прямо в спальню своей тогдашней подружки.
Когда они вышли из «Снежинки», сыпал мелкий снежок. Стало подмораживать. Друзья решили пойти домой, то есть в сторону Черной речки и дальше в Лесное, где они жили. Такси пролетали, как торпеды, не останаливаясь. Друзья шли пошатываясь. Каждый норовил не поскользнуться. Они прошли над речкой Карповкой, скользя подошвами ботинков по едва заметному ледку. Илья все–таки ступил неосмотрительно, зазевавшись на яркую лампочку, светившую из полуподвала. И упал. Вначале это вызвало смех Бориса. Но, видно, Илья не шутил. Резкая боль ударяла в левую лодыжку при всякой попытке подняться и идти с Борисом дальше. «Такси, поймай, такси!» — повторял Илья, сидя на тротуаре и пытаясь махать руками и шапкой проносившимся автомобилям. Но, как и раньше, ни одно такси не останавливалось. Борис ловил такси, отчаянно размахивая руками. В подобные минуты, которые так и называются минутами отчаяния, в голову приходят самые абсурдные мысли. Илья, как мог, приподнялся, опираясь за чугунную решетку, ограждавшую лесенку в несколько ступенек, спускающуюся в полуподвальную квартиру, окошко которой освещала сильная лампа. Подчиняясь магнетизму света, он начал медленно спускаться к двери квартиры, а Борис, поняв отчаянный замысел друга и ни о чем не спрашивая, подпирал Илью, который дотянулся до дверного звонка и нажал на кнопку. Видно, что далось это так тяжело, что он, нажав, долго не отпускал звонок. «Да перестаньте же звонить! Что с вами?» — послышался рассерженный молодой женский голос из–за двери, приотворившейся на шажок охранной цепочки. В проеме Илья увидел сегмент головы, плеча и ноги молодой миловидной женщины в махровом халате оранжевых тонов. Наверно, лица друзей, настолько не походили на хрестоматийный облик грабителей, что без колебаний хозяйка полуподвальной квартиры откинула цепочку и пригласила их войти. Оказалось, что квартира эта — вовсе не квартира в общепринятом смысле, а студия–мастерская. Хозяйка студии, Ева Фогельсон, как друзья узнали при знакомстве, была скульптором. Она и жила здесь и работала. Удивленным взглядом ночные гости обежали глиняные заготовки, покрытые мокрыми простынями, гипсовые копии античных императоров, философов и красавиц, эскизы голов и торсов, выполненные углем или карандашом, и прочие атрибуты художника и его мастерской. «Да вы заходите, не топчитесь у порога. Что это у вас с ногой?» спросила Ева, увидев, что Илья приволакивает левую ступню. «Да вот, оступился, подвернул ногу. Теперь, вроде, полегче», — ответил Илья, рассматривая хозяйку мастерской Еву Фогельсон. Борис топтался у порога, стряхивая снег на резиновый коврик. И тоже рассматривал. Невозможно реконструировать по прошествии такой уймы лет, что думал каждый из друзей о Еве, но очевидно, что до тех пор ни одному из них не приходилось общаться с такими красавицами. Невозможно было оторваться от ее матового лица, на котором сияли зеленые изумруды глазищ, от сумашедшей гривы черных волос, перекинутых на спину и перетянутых зеленой лентой. Наверно, друзья таращились неприлично долго. Оба онемели от необычайного зрелища, как будто попали в музей, хозяйка которого одновременно и один из экспонатов. «Снимайте пальто/ботинки и садитесь поближе к батарее, чтобы просохнуть. А я приготовлю чай. Покажите мне вашу ступню. Я ведь скульптор, а значит — анатом, что естественно тянется к хирургу. Так что я осмотрю вас, как средневековый хирург–анатом–цирюльник». Друзья представились. Илья скинул ботинок и стащил носок с левой ноги. Ева протерла его ступню влажной салфеткой и ощупала лодыжку. «Поднимите стопу, Илья Муромец!» — сказала Ева. Илья поднял и повертел. «Больно?» —спросила Ева. «Не очень». «Думаю, что перелома нет. Банальное растяжение связок, — улыбнулась Ева. — Можно, конечно, поймать такси и отвезти вас в больницу Эрисмана на травматологию, но спешить некуда!» «Тем более, что завтра мое дежурство. Тогда и сделаю рентген!» «Дежурство? Рентген? Нельзя ли поясить: я ведь о вас ничего не знаю!» — воскликнула Ева. «Ничего особенно! Учусь на четвертом курсе медицинского института. Увлекаюсь иммунологией», — рассказывал Илья. «Будущий Мечников?» «Если получится…». «Наверняка получится!» «Мечников был гений, так что, наверно, и замахиваться не стоит. А вот, если удастся последний эксперимент, то кое–какие идеи Мечникова подтвердятся». «Мы об этом поговорим, если вы, Илья, захотите. Когда–нибудь. А теперь, давайте, чаю попьем!» «Вы, Ева, не против, если я вам по хозяйству помогу?» — предложил Борис, до этого не проронивший ни слова и смотревший, как завороженный, на Еву. «Чайник закипел. Вот, пожалуйста, присаживайтесь!» Гости и хозяйка уселись вокруг стола. Ева расставила кружки из желтой керамики. Принесла сахарницу, какие–то плюшки, сушки, варенье. И, конечно же, пузатый заварочный чайник, а к нему в пару — крупный зеленый пузан, в котором вскипела вода. «А вы чем, Борис, занимаетесь? Ну я понимаю — студент. А для души? Увлечение? Пристрастие к чему–то?» «Смешно говорить, но я по–настоящему увлечен разработкой воздушной турбинки для велосипеда с моторчиком. Я вам подробно как–нибудь расскажу. А теперь неплохо бы выпить понемногу коньячка. У меня заначка осталась в кармане пальто». «Кто же возражает против хорошего? — воскликнула Ева: — Я рюмки поставлю».
Борис принес 350–миллиметровую стеклянную фляжку с весьма популярным в те годы армянским коньяком «Арарат». На этикетке фляжки сияла снежная вершина, вокруг которой хороводились три пятиконечных звездочки. Этот символ былого величия и нынешней зависимости Армении всегда вызывал у Автора сочувственную ностальгию по древней истории. Вот ведь, плыл Ноев ковчег по океану, затопившему землю, и причалил к горе. И все живое выбежало из ковчега и поселилось на склонах Арарата, не залитых мировым океаном. А потом всемирный потоп схлынул, и все семижды семь пар живых тварей разбрелись по земле. Кроме армян. Или их предков. Они остались с Араратом, пока не пришли турки. И вот тогда, после кровавого потопа, армяне начали разбредаться по разным странам и жить, как евреи, среди других племен и народов, в диаспоре.
Гости и хозяйка выпили по рюмке коньяка. Шел круговой разговор, который образуется между случайными застольниками, готовыми симпатизировать друг другу. Заговорили о Есенине. Ева работала над его бюстом. «Какое совпадение! — воскликнул Илья: — Мы только что в «Снежинке» вспоминали о бюсте Есенина, который находился когда–то в нашем доме». «Где же этот бюст? Вдруг — это утраченный оригинал моего учителя С–кого? После увечья в лагере ГУЛАГа он занимается скульптурой только как консультант. Преподает рисование в какой–то школе в Лесном. Иногда консультирует чьи–то проекты». «Подождите, подождите, Ева! Это не тот ли Иосиф Борисович —учитель рисования в младших классах нашей школы?» — воскликнул Борис, ища поддержку Ильи и одновременно изучая выражение лица Евы — как она отнесется к его словам? «Ну да! Иосиф Борисович! — подтвердил Илья. — У него только левая рука работала». «Я помню, кто–то рассказывал. Это в лагере случилось. На лесоповале. Спиленная сосна перебила ему правую руку. У него никого нет, кроме нескольких учеников». «В их числе я, — сказала Ева. — Он иногда наведывается». Эхом к ее словам раздался дверной звонок. Ева пошла открывать, как и прежде, без вопроса: кто там? Но под защитой дверной цепочки. «Иосиф Борисович! Долго жить будете!» — заулыбалась Ева ночному гостю. Илья с Борисом тоже узнали учителя рисования. А Илье припомнилось что–то далекое. Какая–то переводная картинка из довоенного детства. Картинка, которая перенеслась из дальней дали в нынешний вечер. Прогулка с мамой в заснеженном парке Лесотехнической академии. Неизвестный, вышедший из–за ствола громадного дуба Петровских времен. Испуг и растерянность мамы, освободившей руки из печурки короткошерстой черной котиковой муфты: «Уходите! Уходите!» Кто — по имени — должен был уходить, не вспомнилось Илье.
С–кий, а это был он, учитель Евы, стянул с себя брезентовую куртку с пришитым изнутри солдатским ватником. Лицо у гостя было красноватое, небрежно выбритое, привыкшее к продожительным прогулкам на пронизывающих ветрах, гоняющихся друг за другом по набрежным Невы. «А ведь мы могли вполне быть вашими учениками. Поторопились года на три–четыре. Мы были в шестом классе, а вы учили рисованию в начальных классах». «Так вы живете в Лесном? Оба вместе?» «Оба!» — ответили Илья с Борисом, чувствуя, что крученая ниточка вот–вот разделится на две. И какую потянет С–кий, никто не ведает. Чуткая душа Бориса подсказала ему оставить вдвоем старика–скульптора и Илью. Что–то образовывалось между ними.
Уловив маневр Бориса, Ева повела его осматривать мастерскую: «Вот над этим барельефом я работаю по предложению еврейского кладбища. Памятник жертвам фашизма. Старики, женщины, дети протягивают руки, пытаясь защитить себя от приближающегося пламени». Она водила Бориса по мастерской, словно отвлекая от немого диалога Ильи и С–кого, возможнось которого она ощутила, как только увидела молодого человека рядом со стариком–учителем.
Ева была права: у Ильи со С–ким как–раз и происходил затаенный разговор, которому легко было помешать. «Знаете, Илья, вы чем–то напоминаете мою давнюю знакомую», — С–кий осторожно подтолкнул камушек беседы с пригорка многозначащего молчания, на который взобрались старый скульптор и его собеседник. Оба что–то выжидали. Диалог, если и происходил, то преимущественно, глазами и мимикой лица и рук. Илья убеждался, что он видел когда–то это лицо, теперь изменившееся, резко изрезанное морщинами судьбы, гримирующими улыбку души. С–кий обнаруживал в лице Ильи черты молодой женщины, которую любил когда–то. И все же старый скульптор предпочел остаться наедине со своим опасным предположением, спросив осторожно: «А чем занимаются родители?» Илья немедленно ответил, словно приоткрыл для собеседника дверь в прошлое и тотчас захлопнул: «Мама умерла. Отец живет с новой семьей». «Простите, простите за бестактность!» — заторопился С–кий закончить разговор с Ильей. Да и оборвать непреднамеренный визит: «Я пошел, Евочка!» «Не забывайте. заглядывайте, Иосиф Борисович!» «Куда же я денусь!» — поцеловал ее в щеку С–кий. «Да, чуть не забыла: директор еврейского кладбища обещал подписать с нами договор. И вы утверждаетесь как консультант проекта». «Очень кстати, Евочка. А то мыши в карманах дырки проели». «Я вам напомню, когда в бухгалтерию за авансом идти».
Захлопнулась дверь мастерской за С–ким. Илья выразительно посмотрел на Бориса. Незаметно для Евы подал знак рукой: мол, пора уходить. Кому оставаться было ясно: Илье. Ева перехватила условную азбуку жестов: «Да, конечно, с растяжением связок стоит подождать до утра». «Боря, у тебя на такси деньги остались?» — спросил Илья. «Неразмененная десятка да еще горсть мелочи», — поспешил к выходу Борис. Как только дверь мастерской–полуподвала захлопнулась за Борисом, Ева заторопилась раскладывать тахту, стоявшую в дальнем углу мастерской.
Приближалась весна. Борис пропадал в институтской экспериментальной мастерской, где студенты — будущие инженеры–автомобилисты упражнялись в практическом приложении своих теоретических познаний. Борис мечтал поскорее закончить ветряную турбинку, которая в дополнении к энергии ног и бензиновому моторчику, создаст ультрасовременное средство передвижения —велобензоветропед. На этом велобензоветропеде Борис собирался отправиться в конце мая в деревню Борщево к бабке Любови Ивановне и деду Ивану Петровичу сажать картошку. Честнее же было сказать: прежде всего, навестить Машу. В недавнем письме бабка прямым текстом сообщала, что Маша часто заходит к ним с дедом и чуть ли не просит адреса Бориса. «Ты уж, Боренька, не подведи нас с дедом, если что между вами с Машей случилось, обереги девку от позора. Не бросай в беде». Так что воедино для Бориса сошлись три заботы: велобензоветропед, картошка и Маша.

(в продолжение)

?

Log in