Previous Entry Поделиться Next Entry
Жанар Кусаинова (Санкт-Петербург). Увидеть, как улетает душа. Тамоакан (между прозой и пьесой)
aesthetoscope
В.Л.

Часть первая

Помню отчетливо…
Мне было 6 лет.
Ему 7.
Мы прятались в каком-то сарае, на краю нашего горного поселка, в котором ничего кроме пыли, камней, холодного ветра.
Он вынул из кармана какую-то крохотную ящерку.
Она напрасно вертелась в его руках.
Она пыталась вырваться, спастись.
Я молчала, мне было страшно следить за ним.
Я застыла в ужасе.
Он заглянул в мои глаза своими темными, печальными.
-Смотри, она живая! А теперь… - он сделал резкое движение руками, и ящерка перестала биться в его руках. Она замерла.
Он смотрел на нее так, как смотрят исследователи и ученые.
- Она умерла, – сказал он.
Я молчала. Я боялась.
Смерть пугала меня. Как же это возможно? Только что она была живая, и спустя всего одну секунду…
Мальчик - мой сосед, одинокий, печальный, пугал меня, как смерть.
Но уйти я не могла. Я не могла оставить его одного в печали и одиночестве.
Он вынул из кармана грязное, чуть треснутое увеличительное стекло. Вытер его об свою замызганную рубашку. И стал глядеть на тело крохотной ящерки.
Я встала рядом с ним, несколько раз, я заглянула через плечо.
-Что ты хочешь увидеть? – наконец я не удержалась, и спросила.
- Я хочу увидеть, как улетает душа, – ответил мальчик.
Мы стояли еще несколько минут, но так ничего не увидели.
- Моя мама умерла неделю назад. Бабушка говорит, что ее душа улетела. Я хочу понять, как это происходит. И можно ли поймать улетевшую душу…- сказал мне мальчик.
-Поймать улетевшую душу, - повторила я вслед за ним.
Мы похоронили маленькую ящерку.
Опытов мальчик больше не повторял.
А потом мы долго сидели на берегу горной реки. Заканчивалась осень, листья давно облетели, и голые ветки деревьев были похожи на звериные когти.
Мы говорили о том, например, куда девается душа, когда мы умираем. И что происходит с ней, когда мы спим. И о чем-то еще таком говорили.
Мой друг был в отчаянии. Он хотел понять, что такое смерть. И не мог. Когда он спрашивал у взрослых, те отмалчивались, или, что еще хуже, принимались сюсюкать и жалеть его.
И это было труднее всего.
Нам казалось, то взрослые скрывают от нас какую-то тайну, или сами не знают ничего про смерть.
И это было страшнее всего.
Прошло очень много времени с той поры. Мой друг стал врачом, отличным детским врачом. А ответов на вопросы про душу у него по прежнему нет. И у меня тоже.

Часть вторая

ОНА. Мне надо поговорить с тобой. Я должна. Иначе сойду с ума.
С чего бы начать?
Я хочу услышать твой голос, увидеть тебя, почувствовать, что мы снова на одной волне. Что мы вместе, я бы хотела…
Ты был братом моего отца. Однажды, мне было тогда 5 лет… Отец сидел в тюрьме, мотал срок.
Ты появился в нашем доме именно тогда, через месяц после того, как отца забрали, ты стал жить с мамой. На вешалке висел твой плащ, твои вещи заменили папины в шкафу. Ты и моя мама.
Вскоре отец вернулся. Он вошел в дом, уставший, рано поседевший лев, у него были каменные глаза, он вошел и увидел тебя, ты сидел на его месте и ел борщ. Отец сел рядом с тобой.
Отец стал курить, и пепел сбрасывал в твой борщ, окурки тушил в твоей тарелке. Курил, и молча смотрел на тебя.
А ты испуганно молчал, ты сидел, опустив голову. Ты не поднимал глаз. Мама сама вынесла вещи тебе. Сказала, чтобы он уходил. И ты ушел.
Родной брат моего отца.
И мама беременная от тебя.
И мы стали жить с отцом. Но это была не жизнь. Это был кошмар, он пил, хватал нож, грозил нам, мог порезать, и однажды он меня порезал. Мои колени, мои ладони. Я даже рада была, что оказалась в больнице. Это было отдохновение от печали.
Врачам говорила, что это я сама нечаянно порезалась.
Вскоре отец опять сел. Мама родила ребенка, снова вышла замуж за кого – то, уехала куда-то, а я оказалась в интернате. А ты приезжал ко мне, в интернат, на выходные. Бывало, забирал меня, бывало, оставлял.
Я привыкла ждать тебя. Потому что никто кроме тебя не приходил.
Нет, ничего страшнее, чем пустые надежды.
Ты говорил, что я не готов меня забрать… что не готов быть моим опекуном. Не готов.
А потом приходил опять.
И снова исчезал надолго.
И в выходные, когда других забирали, а я оставалась одна.
Я ждала тебя, все время тебя ждала. До сих пор выходные для меня такая маленькая смерть. Умереть, воскреснуть, снова умереть. Умереть, воскреснуть, снова умереть… И ждать, все время ждать, когда ты появишься, ждать…
Однажды я слышала, как ты говорил с моей мамой. Ты спросил, - Ты хоть знаешь, кто отец твоей дочери? (ты указал на меня спящую, я притворялась, что сплю) Она ответила - Не знаю, может быть, ты…
Ты выл как волк, - Ты стерва, сволочь, задушил бы тебя, как так можно! Ты и мой брат!
А мама молчала, мама улыбалась.
Маме кажется было все равно.
Она не знает, никто не знает. Я тебя убила. Своими руками.
Когда я закончила школу, уехала из интерната, а тут на тебе, выяснилось, что у тебя – онкология. Ну, тут я и понадобилась тебе, конечно. Ухаживала за тобой.
И все твои друзья говорили, боже мой, она же святая, такая молодец, бросила все свои дела, свою юность положила тебе под ноги. Она так преданно смотрит тебе в глаза, она так любит тебя. Ты сам умилялся моей верности и преданности.
А я вытирала твой мокрый от пота лоб, мыла твои руки и вспоминала свое бесконечное одиночество в интернате, когда и в дождь и в снег, я сидела на скамейке перед главным входом и ждала, месяцами, годами, а тебя не было.
Ненависть. Отчаяние, усталость. Жадная любовь.
Как-то раз, я залезла на крышу и кричала, что брошусь с нее, если ты не придешь.
А директор интерната осторожно полз по крыше и обещал, обещал, обещал. Ничего не боялся наш директор, он ведь уже привычный к таким вещам, все-таки не первый день в интернате.
Мне обещали, что ты придешь, что тебе уже позвонили. Но…
А теперь ты больной, теперь я тебе нужна, теперь ты на моем месте. Ты унижен моей помощью, моим милосердием и моей добротой. Тебе стыдно за то, что я простила тебя, за то, что все забыла.
Ты просил меня – Прости.
Просил настоящего прощения, потому что понимал, что моя улыбочка наигранная, что внутри меня лед и холод.
Врачи сказали мне, что ты неизлечим. Боли были такие, уже ничего не помогало. Ты уже сам хотел умереть. Ты сам сказал мне, просил, чтобы я дала пустой шприц, вот же лежит на тумбочке. Помоги дотянуться. А я не дала. Я промолчала.
И тогда я простила по настоящему, потому что нельзя было по другому.
Отпустить надо было.
Отпустить.
И когда тебе опять ставили капельницу, а я рядом сидела, я увидела, что лекарство в капельнице очень и очень скоро закончится. И вот она уже пустая. Воздух в ней.
Я вышла, как будто покурить. Я долго стояла во дворе, я курила. Ждала, когда же все… Курила и ждала. Как тогда в детстве, снова ожидание на тысячелетия. Чтобы не мучился…
А потом зашла…
И мне медсестра с бледным лицом что-то такое, соболезнуем, простите, он умер, пока вас не было. Медсестра молоденькая, у нее это первая смерть, она только что с училища, руки трясутся.
А я киваю, молча, я киваю.
У меня это не первая смерть и не единственная. Я каждые выходные умираю и воскресаю, жду- жду, жду. Воскресаю и умираю.
Тот, кто часто умирал, тому и убить легко.
Я просто хотела, чтобы его боли прекратились, чтобы он больше не страдал, но убивший всегда оправдание себе найдет.
Когда ты уже умер, врачи-медсестры засуетились, ну обычные медицинские дела. Я стояла в шоке. Врач отвел меня в сторону, подозвал уборщицу, сказал ей - Возьми ее себе в помощницы, пусть моет лестницу, моет, пока не успокоится. Да следи за нею, а то она и из окна выброситься может в таком-то состоянии.
Вот я и мыла полы, мыла - мыла-мыла - мыла-мыла-мыла-мыла.

( В руках актрисы появляется из воздуха швабра и тряпка. Она моет полы, носится как ведьма с метлой. И повторяет как заклинание, (мыла-мыла-мыла), она в трансе…)
Появляются какие-то старушки, у них в руках нити, длинные моточки. Они прядут пряжу.


СТАРУШКИ. Дух заблудился на глади морской, где свет и тени, где отражения от крыльев и копыт, где война и печаль, где примирение и принятие. Клятвы любви не произнесены, но она - любовь бесконечна и края не имеет. Умершие - любящие продолжают любить, умершие – ненавидящие ненавидят и впредь. Ибо смотрит не глаз, а душа видит, слышит не ухо, а душа. И тело, оставленное не преграда для жизни души…
ОНА. Так я живу, да и живу ли? Какой теперь год, какое государство на дворе? Где все мы? Линии оборваны, стены разрушены. А я все сижу на привязи. Тот, кто мог бы своим прощением меня отпустить - умер, да и если бы он простил бы меня…это ничего не изменило бы. Я сама себя простить не могу.
СТАРУШКИ. Хочешь, мы тебя простим?
ОНА. Простите. Только мне это ничего не даст. Я человека убила, того, который меня любил, который меня жалел, растил… Да ни хрена он меня не растил и не жалел… ни хрена… я все придумала, сочинила... Все жду, жду, жду… его жду, слов его, тепла.

Часть третья

Это уже взрослое.
Только-только закончила вуз, работала в газете.
Меня послали в какой-то шахтерский городок. Писать про всякие социальные проблемы.
А мне хотелось про киновинодомино- культур-мультур. Про театры и мечты. Про Париж и Берлин, про что-то такое…
«Она хотела жить на Манхэттене».
На вокзале меня встретил Тимур, мой ровесник, высокий парень, со шрамом на лице. Он говорил, мой диктофон записывал. Я сначала не слушала. Я сама из таких мест. И что такого он мог мне сказать, чего я сама не знала. Я сама могла давать ему интервью.
И еще собрание профсоюза. Уставшие измученные люди. И чувство вины, а что я могу сделать. Окей, я напишу несколько статеек в газетку, послезавтра ею утрутся, завернут в нее колбасу. Если найдут где-нибудь.
Мы проходили мимо шахт, угольных хранилищ, до сих пор помню запах.
И особый шик курить там, где запрещено. Со спокойным лицом.
Он спросил - А тебе слабо? Или у вас в столицах …
Я молча взяла сигарету из его рук, и стала курить. Глядя ему в глаза.
Он говорил про забастовки, про пыль и экологию.
А я смотрела ему в глаза.
Он предложил залезть в шахту.
Тебе слабо?
Я, столичная дурочка, была его единственным развлечением. Мучая меня, он мучал тех, кто…
Не слабо.
Мои единственные модные джинсы. Да насрать.
Залезла. Темно и холодно. Страшно. Очень страшно.
У меня фонарь погас. Я отстала от Тимура, точнее он специально свалил от меня.
Я не стала никуда идти.
Просто села на землю, хотя о чем я…какая там земля под землей…
Париж и Лондон. Кино. Широкие экраны, сияющие счастливые улыбки.
Тимур долго не приходил за мной. Он издевался надо мной. Мстил.
У нас нищета и аварии, у нас гибнут люди, а вы там, в столице пьете коктейль и дольче вита.
Я даже не пыталась объяснить ему, что сама из провинции и точно так же…
У меня на диктофоне была запись Жанны Агузаровой. «Старый отель». Я стала ее крутить. Молча. Без слез.
Он вернулся.
Ты плачешь?
Нет. Просто устала.
Ты это…
Ничего страшного. Сама дура.
Хочешь, покурим? Я знаю, здесь нельзя. Здесь нигде нельзя. Все взорвется и сгорит.
Покурим.
Крепкие.
Мы вылезли из шахты. Я была вся в черном.
У тебя есть во что переодеться? Нет? Пошли ко мне. Постираешь.
Пошла.
У него в общаге тазик и кусок хозяйственного мыла. Он дал мне какую-то рубашку.
Смеялся.
Можно подумать, что мы с тобой только что вот это вот, а теперь ты ходишь в моей рубашке после этого вот.
Он боялся сказать это слово. Стеснялся. Может быть, этого вот у него вообще никогда не было. Кто его знает.
И у меня тоже.
И если бы я была смелее, чуточку смелее.
Нет, не поцеловала. И он …хотя какое-то дрожание воздуха между нами было и лунный свет сиял особенно в ту ночь, как никогда.
Мы сушили мою одежду над газовой плитой. Сожгли футболку.
Он сказал, что рубашку могу забрать себе.
Он провожал меня на вокзал.
Шли молча.
Оставила номер телефона, в последнюю минуту.
И он все-таки обнял меня, и наши лица были очень - очень близко. И если бы я была чуточку смелее.
Но…черт, со мной всегда так.
Через пару дней я узнала, что на его шахте снова была авария. Обычное дело, да.
Списки погибших я не смотрела. Не смогла.
Просто сползла по стене, и закурила. Курила много.
И пусть все взорвется и горит.
Ночью обнимала его рубашку, ругала себя, ну чего же не смелая! Был бы хотя бы короткий поцелуй, хоть что-нибудь.
Через четыре дня, опять же ночью, когда последние трамваи пустые гулко и словно требуя чего-то невозможного, звенят в холодной темноте, мне вдруг позвонили в трубку.
Схватила. Прижала, боялась дышать. Молчание.
Не выдержала первой.
Это ты? Это ты? Скажи мне! Это ты?
Молчание.
Молчание.
Молчание.
Я шептала молитвенно и жарко.
Это ты?
Трубку повесили.
И больше никогда. И больше никогда.
И больше…

Часть четвертая

Запах сирени. Запах смерти.
Ты был знаменитый астроном, знаток звездных паутин и строчек небесных.
Умеющий каждую нить в космосе ухватить за тонкий конец.
И девушки шалели, глядя на тебя, каждой хотелось тебе на шею.
Но ты…
Мэтр и патриарх.
44, да?
Когда хоронили тебя, день весенний был!
Когда хоронили тебя, сирень цвела.
Весь город утонул в сирени.
И на похороны принесли море сирени.
Сирень падала с неба, как звезды.
Этот запах. Волосы мои, кожа, моя одежда, мои ресницы, руки, воздух, даже солнечный свет. Все пропахло сиренью.
Запах струился, запах душил. Запах преследовал.
Говорю же, город утонул в сирени.
Не отмыться, не оттереть. Хоть и в душе долго торчала. Никак. Твоя смерть впиталась в мою кожу, никак не смыть.
Слышу запах, вижу смерть.
Твоя смерть впиталась в мою кожу. Навсегда.
И эти цветы. Когда цветы вянут становятся ржавыми. Перед гибелью –стремление к цвету крови, цвету земли.
Затем землистый цвет. Земля.
Ты говорил мне, что не любишь.
Тебе говорили врачи, что это онкология. Меня как током ударило, когда я услышала.
Брат моего отца. Мой опекун. Его смерть. Как будто снова все по кругу. Как будто моя история повторяется. Только вместо опекуна - теперь любимый человек. Самый любимый, мой единственный. Тот, кого всю жизнь искала, и кому не нужна.
Я снова жду. И каждый день моей жизни – выходной, когда других уводят домой, а я жду. Умереть-воскреснуть, вдох-выдох. Когда-то совершенное преступление, и возможность искупить. Сыграть в новую игру и победить смерть.
Ты обещал вернуться из больницы и позвонить.
Ты говорил, что все будет хорошо.
Я видела тебя только один раз в жизни. А потом только звонки по телефону.
Ты никогда не звонил. Хотя обещал. В моем мобильнике твоя единственная смс-ка мне. Сухая и пустая, как вежливость официанта.
В те дни, в те дни когда, я увидела, что та девушка, твоя девушка написала в ЖЖ, что она твоя будущая жена и еще, на фейсбуке, ты написал на ее стене- Дорогая и любимая. И повесил фото, где вы вместе.
Я написала анонимку, про то, что как будто я умерла.
Да я умерла.
Я до сих пор умерла. И в мире огромном мое заблудилось тело.
Я сказала, что не приеду.
Хотя обещала и мы договаривались. Я сказала, что не хочу мешать.
Ты ругался и кричал на меня. Слов не слышала, только интонацию.
Я отдала тебе все, что у меня было.
Чтобы тебя спасли.
Когда ты умер, весь город завалило сиренью. Дураки говорили, что это снег, что это зима.
А я говорила, что мне очень жарко, что мне очень душно. Хочется тело снять, как зимнее пальто летом. Помните, когда ты маленький, а тебя притащили в магазин, где лето и заставляют примерять огромное тяжелое пальто. Ты как медведь. Хочется тело снять как зимнее пальто и улететь.
Где –то в левом боку больно.
Этот запах, не отмыть.
Прошло много дней, но я не знаю, у меня все время день твоей смерти, даже когда улыбаюсь и смеюсь. Твоя смерть тоненькая змейка, она поселилась у меня в груди и ест меня изнутри.
И еще твои слова- Между нами ничего нет, ты все придумываешь.
Однажды я видела ее, ту девушку, которая, про которую. И которая да.
Это уже после того как. Кажется прошло два года после твоей смерти. Или год. Я не помню. Времени не считаю. Каждый день-это день, когда тебя не стало.
Это был какой-то спектакль, она там играла. Я смотрела на нее, старалась не закричать и не заплакать. Пахло сиренью, огромными пенными букетами, они заполнили этот зал, каждую клеточку моих легких, стало невозможно дышать, я посмотрела на руки, но их не было, не было моих волос и моих ног.
Меня не осталось. Только морская пена сирени.
Жарко. Душно. Даже когда на голову падает снег.
Та девушка, которая. Та девушка…
Барабаны в моей груди бьют так, что сломают ребра.
Эй, ледяные пальцы, что рвут на части.
Та девушка посмотрела на меня. Она внимательно смотрела на меня.
Я не знаю, что она хотела сказать мне.
Наверное, ничего.
Я смотрела на нее, как однополчане смотрят на тех, кто выжил один из тысячи после долгой лихорадочной резни в темноте.
Не было злости, обиды и ревности.
Потому что мы были как сестры - птенцы пеликана. Говорят, что во время голода, пеликан разрывает свое сердце, чтобы накормить своих птенцов.
Ты кормил нас своим сердцем. Ты берег меня. Изольда черноволосая, Изольда Светловолосая.
Навсикая и Пенелопа.
Я чую вкус твоей крови на своих губах.
Ты умирал, и ты врал мне постоянно, что все в порядке, что ты идешь на поправку, что осталось только одну операцию и все. Чтобы я не плакала.
Чтобы не плакала.
Ты почуял первым, что я умерла тогда. В тот день, помнишь? Когда сказала, что не приеду и не хочу мешать. И все деньги, которые откладывала на поездку, отправила тебе на лечение. Ты ничего тогда не сказал. Ты почуял, что не надо. Лучше промолчать.
Просто сжалась как абортируемый эмбрион, перед неизвестным и неизбежным.
И не закричать.
Ты …
Однажды, уже после твоей смерти, я была в каком-то городе, там один человек принес мне букет сирени.
Запах смерти.
Он принес, невинный юноша, несущий яд и не знающий об этом.
Он улыбался. Он кокетничал.
Я взяла этот букет. Я ушла от того парня.
Дураки говорят, что снег не похож на…
Что я слишком накручиваю.
У меня в тот час пошла кровь носом.
В глазах было темно.
Белые цветы перепачкались в крови.
Кровь капала на них, нужно было вскинуть голову, поднять, чтобы не…
Но я так не делала. Потому что знала, что запах сирени все равно найдет меня.
И когда я умру, будет много сирени. Я хочу умереть в солнечный день, и чтобы хоронили меня в хорошую погоду, пусть люди не мерзнут под дождем или снегом. И жарой не тяготятся.
Она как волна, которая должна когда-то затопить древний город, прячется в океане и ждет своего часа. Волна копит силы, ищет тайные пути, чтобы скорейше, наиболее кратко и молниеносно…
Ты боялся смерти. Потому что у тебя не было детей.
Ты не оставил жизни.
И в тот день, когда я написала тебе, что хочу от тебя ребенка, мне кто-то позвонил с неизвестного номера. Звонил на мобильник, долго и тревожно. Я жала на кнопки, я хотела ответить, но не…
А может быть, это был ты?! Это мое самое любимое сомнение, я ведь жива, потому что есть это сомнение и возможность…
Видела твою последнюю запись, какое интервью, перед самой смертью, ты улыбался. Это хорошо.
Ты говорил о звездах, о кометах. Что-то такое.
Шутил, что астрономы - это сектанты, что наши открытия понятны и известны только нам самим.
Я старая дева. После моей жизни не останется ничего кроме …
Короткая смс-ка в моем телефоне.
Запах сирени. Щедрый убийца. Он мне рассказал, что нет границ между нами, наши тела только видимость, только временность. Души не разделимы в бесконечном потоке света. Нет границ между нашими душами. И после того, как оболочка спала, после того, как ты снял тяжелое пальто, ты никуда не исчезаешь, ты волна в потоке света, в потоке запаха сирени.
Ты и я, и та девушка которая, и тот старик, и та женщина с рыжими волосами, и собака и…
В потоке. Мы все в потоке.
Ты знаешь, и все-таки тело - тяжелый груз. Оно напоминает моей душе, что она одинока. Ночами, я смотрю порнофильмы, ласкаю себя там, представляю, что это ты.
А затем…
Когда в голове проясняется…
Хочется выпрыгнуть в окно.
Как будто это может что-то остановить. Как бы я не старалась.
Я хотела от тебя ребенка.
Я не нужная, не любимая, мертвая…
Хотела от тебя ребенка. А вдруг это ты звонил? Вдруг? Запах сирени. Смерть и надежда. Смерть и надежда.
Финал.
Свет гаснет. Темнота.

?

Log in