Редакционный портфель Aesthetoscope (aesthetoscope) wrote,
Редакционный портфель Aesthetoscope
aesthetoscope

С. Кочнев (Санкт-Петербург). Дума про Акакия. Быль

Часть 1.

В гостях у своего доброго приятеля - «индохренолога» Сураджа - Яшка обычно засиживался до утра. Слушал про чудеса Востока, в сотый раз рассматривал исцеляющие и оберегающие амулеты, втягивал пряные ароматы, причём редкие кустики растительности на его подбородке становились заметно гуще и слегка зеленели, осторожнейшим образом, чтобы не рассыпались в прах, перелистывал полные мудрости страницы, ел остывающую глазунью и не забывал вовремя кивать и глубокомысленно изрекать нечто вроде «это карма!» или «йога, это ого!». Труднее было с «Бхагавадгитой» или «Упанишадами», язык путался в буквах, и вместо связных слов получались какие-то плевки, так что Яков в эти рассуждения старался не пускаться совсем, хотя про Упанишады знал, в основном, правда, по книжке братьев Стругацких.
Главное, что нравилось Якову в Сурадже - это склероз. К нему можно было ходить в гости по три раза в день, и каждый раз он встречал тебя, как дорогого долгожданного друга, потчевал чайком и философскими беседами и с упоением демонстрировал свои сокровища.


Впрочем, склероз у «индохренолога» был какой-то выборочный: все свои дорогие сердцу экспонаты он прекрасно помнил, а в области восточных философий высказывал такие глубокие познания, что удивлял любого, цитировал сочинения мудрецов чуть ли не целыми главами и по-русски, и на родных языках.
Случился склероз у Сураджа неожиданно, сразу по возвращении в Россию.
Когда-то ведь звали его просто Серёжа, Сергуня, Серджо, Серёнька, Серенький и даже Серж, и жил он в обширных подвальных хоромах почитай в самом центре Северной Пальмиры и был почти счастлив, но потом Сержу привалил везенья целый воз - хозяева его, в согласии со своими убеждениями, подались жить в далёкие края, поближе к вершинам Тибета и Гималаев, ну и Сергуньку взяли, соответственно, с собой.
Обустроившись на новом месте, провели обряд очищения, избавившись от всякой местной мелкой пакости, и Сергунька утвердился в качестве единственного хранителя и сберегателя.
Утвердившись, абсолютно теперь счастливый, Сергунька с головой окунулся в новую жизнь и с таким упоением принялся постигать тайны Востока, что практически достиг нирваны и собрал гигантскую коллекцию сопутствующих артефактов. Скажем честно, коллекцию раз в шесть большую, чем во всемирно известном музее этнографии.
Встречались в ней во множестве зубы крокодилов, кумиры мнимые и истинные, когти и клювы орлов, запаянные реторты с инфернальными сущностями (мерзость ужасная), заплесневелые манускрипты и рассыпающиеся в пыль свитки с магическими знаниями, сушёные внутренности, энергетические субстанции всех возможных форм, мелкие и вместе с ними громадные драгоценные и полудрагоценные камни, лепестки, пыльца и листья растений, корни мандрагоры вульгарис, различные, порой самые неожиданные, природные образования и, само собой, всевозможные поделки древних мастеров, каждая из которых была преисполнена особого смысла и несла неисчерпаемый заряд энергетики.
Перечислять всё, что было в коллекции совершенно бессмысленно, ибо исписать пришлось бы несколько томов, и это действительно было впечатляюще. Серж своим богатством гордился ужасно, но жмотом не был и охотно давал попользоваться всяким разным жаждущим то кусочек кожи жабы обыкновенной, то инкрустированный яхонтами обрядовый кинжал, а то и ещё что похлеще.
Будете смеяться, но ему всегда всё возвращали вовремя - то ли он знал действительно нужные заклинания, то ли что-то ещё в этом роде, но был он совершенно уверен, что коллекция его в абсолютной безопасности. И это на самом деле было так.
Так вот.
Жил себе да жил наш Серенький с видом на прекрасные вершины высочайших в мире гор, умудрялся, да собирал коллекцию, но, как всегда неожиданно, блаженству наступил закономерный конец. Сначала почил в бозе Николай, затем брат его, Константин - хозяева Сергуньки, а жена Николая заболела идеей устроить из дома музей. Понатащили в дом всяких разных, называемых «экспонатами», тут местные и начали одолевать. Просто житья не стало, что ни ночь, то посигновения происходили, Сергунька измучился весь. Вскоре и жена Николая вслед за мужем отправилась, и тогда Сергунька всерьёз задумал на родину податься, ибо одному стало совсем тяжко. И подался. С экспедицией научной какой-то вернулся в родной город мостов. Но только уже не Сергунькой, Сержем, Серёжей и пр., а Сураджем, ибо считал это имя теперь свойственным себе, и очень оно ему нравилось.
Нравиться-то оно ему нравилось, но народ всё равно за глаза называл его Сержем и пр. или «индохренологом», как приехавшего из Индии со всякой хренью, в которой шибко хорошо разбирался. В глаза-то, пожалуйста, Сураджем звали, только без особого энтузиазма.
Вернувшись в родные пенаты, Сурадж первым делом навестил наистариннейшего друга-приятеля, Якова, с одним вопросом: «Куда мне коллекцию мою пристроить?»
Яшка чуть бутербродом не подавился, он завтракал как раз, а тут, словно из-под земли, Серёнька является, да ещё с таким вопросом. Ни «здрасьте» тебе, ни привета, а сразу в оборот.
Стали думать, да гадать. И так крутили и эдак, и выходило, что либо в родной подвал, который, кстати, так и пустовал все годы отсутствия законного обитателя, либо ещё вариант - воспользоваться любезным приглашением начальника охраны Русского музея и там пристроиться, тем более, что при музее площадь служебная предоставлялась. Выгода очевидна. Только Сурадж упёрся всеми конечностями: «Не пойду!»
- Дуралей! Ты пока в Гималаях прохлаждался, у нас тут такой кризис жилищный сделался, что тебе раньше и не снилось. Ты же сам Мишаньке подсказывал, помнишь: «Люди, как люди, жилищный вопрос их только испортил»? Так сейчас в сто раз хуже! - пытался вразумить друга Яшка, - Сейчас за «квардатные» метры и жизни лишить могут, очень даже просто или в сумасшедший дом определят, как потомственного неисправимого алкоголика. Хочешь в сумасшедший дом?
В сумасшедший дом Сурадж не хотел, но и в Русский музей не хотел тоже, не смотря на всю заманчивость предложения.
- Ну па-а-а-чему?! Не понимаю!
Рядили долго, дня три. Перекусывали, пили чай, дулись друг на друга, мирились и дулись снова, пока Яшка не понял причину упёртости дружка.
Представьте, у вас великолепная коллекция и вы живёте, скажем, ради неё, отдавая всю душу. У соседа коллекция в сто раз хуже, ухаживает он за ней не то чтобы не от сердца, а за зарплату. Куда люди пойдут коллекцию смотреть, к нему или к вам? К нему, потому что он «государственный», у него вывеска и реклама, он в путеводителях прописан на всех возможных наречиях.
Короче, поселившись в Русском музее, Сурадж оказывался со своей коллекцией буквально в ста метрах от своего конкурента - музея этнографии с его небольшой (по мнению Сураджа) экспозицией, но с мощной государственной поддержкой. И это Сураджа страшно смущало. Настолько смущало, что ни о каком принятии предложения начальника охраны не могло быть и речи.
Так что вариант оставался один - родные подвальные пенаты.
Впрочем, у этого варианты была масса положительных сторон.
Во-первых, центр города - это престижно.
Во-вторых старинный, крепкий, краси-и-и-вый гигантский дом, построенный ещё в конце 19-го века и на совесть.
В-третьих, в годину революционного энтузиазма случился в инженерной части здания поджог, не по злобе - какие-то, то ли анархисты, то ли монархисты, то ли ещё бог знает кто, сильно много выпили экспроприированного, сиречь ворованного, спирта, повесили на стенку бумажные мишени и из детского лука стали стрелять по ним, а чтобы похоже было на фейерверк, наконечники стрел обмотали ветошью, намочили в том спирте и подожгли. Красиво было до тех пор, пока одна из стрел в бочку с керосином, которым красочку работяги разводили, не отскочила.
Полыхнуло так, что вся компания мгновенно протрезвела и рванула с вёдрами за водичкой, а кто-то успел до пожарной части сбегать, она за углом была.
Потушили пожар быстро, и никто не пострадал, но помещение погибло полностью, и все планы и чертежи подвальных коммуникаций сгорели начисто.
Лет десять, или около того, стоял себе дом без чертежей и стоял.
Подули тут ветры НЭПа, и откуда ни возьмись объявился вдруг у дома хозяин. Кто такой был этот хозяин? Откуда он произошёл? Сие история не сохранила. Но задумал он порядок в инженерной части навести.
Призвал строгую комиссию - всё инженеры да учёные мужи - и стала та комиссия чертежи восстанавливать.
Тут надо заметить, что подвальное хозяйство дома было устроено чрезвычайно хитро и затейливо, и чтобы разобраться с тем, куда вот эта, например, труба идёт и что это за труба, требовалось большое искусство.
То ли комиссия на искусство была при всей своей внешней представительности не способна, то ли мало денег пообещал новоявленный хозяин, то ли заблудилась в подвальных катакомбах инженерная мысль, но только планы да чертежи были составлены частично, хотя основные узлы на них присутствовали. А вот кроме основных узлов и прилегающих к ним помещений оставалась обширная неисследованная часть, которая на чертежах обозначена не была. Вот и образовалась никем не учтённая подвальная площадь, так сказать, белое пятно.
Я так думаю, что Серёнька, всё-таки, к этому делу руку приложил, не хотелось, видно, ему пускать высокую комиссию в свои приделы, ну и не пустил.
Потом хозяин дома куда-то делся, говорят, видели люди, что выводили его трое с винтовками ночью из подъезда, и больше о нём слышно не было, соответственно, и комиссий никаких до поры до времени больше не было .
В отсутствии Сергуни, правда, пытались какие-то сантехники или электрики исправить положение и дополнить чертежи, только Сергуня, уезжая к вершинам Гималаев, такие запоры наложил и такие заветы друзьям-соседям заповедал, что двоих бедолаг в катакомбах подвальных искали трое суток, а когда нашли, те наотрез отказались снова лезть в подвал, и других желающих не нашлось, так что в итоге чертежи были утверждены, как абсолютно правильные. В нужных местах были поставлены синие штампы с датами за подписями высоких начальников, копии чертежей ушли в другие инстанции, и таким образом белые пятна стали законными. Размещай там хоть танковую дивизию, хоть коллекцию - всё будет совершенно шито-крыто.
Эти-то несомненные преимущества данного варианта и были полностью выявлены в ходе дискуссий и оказались столь очевидны, что Серёнька, то есть новопоименованный Сурадж, принял его с радостью.
Про переезд и размещение гигантской коллекции в подвальных апартаментах писать долго - это отдельный жестокий романс можно спеть хором а-капелла.
Переехали и разместились, и всё случилось, как должно было случиться. И Яков, как в стародавние времена, зачастил к другу гостевать: иногда и позавтракать, и пообедать, и поужинать, но не потому, что пользовался приобретённым в горах склерозом. Посещениям друга Сурадж и раньше, а теперь особенно, был искренне рад, так что никаких нехороших потайных мыслей, вроде «откушать на халяву» Яков не держал.
Частенько заставал он у Сураджа ещё одного дружка-приятеля. Проживал дружёк по тому же адресу, что и Яков, сосед оказался, но как-то так получалось, что у Сураджа они встречались раз в три дня и даже чаще, а дома ни разу.
Такая ерунда бывает.
Один мой хороший, можно сказать, близкий друг много лет прожил на Урале, и учился там, и женился там, и в армии сапоги протирал там же, и за все эти годы ну раз, много два, встречал своих друзей детства. А потом потянуло его в великий город на Неве поступать в институт. И поступил, и осел «на брегах Невы», как оказалось, навсегда. Так вот, буквально за первые три-четыре месяца жизни в прекраснейшем из городов встретил он почти всех уральских своих друзей, даже кого не видел до этого десятилетиями, причём почти в одном и том же месте - на подходе к мостику через Фонтанку, что возле цирка Чинизелли.
Могу фамилии друзей назвать, только вряд ли это кому-то будет интересно.
Так вот. Вернёмся к Якову.
Побывав в очередной раз у своего «лечащего индохренолога», Яков твёрдо решил, что имя пора менять, причём давно, с рождения. И сосед, которого он в очередной раз у Сураджа встретил, горячо поддержал это решение.
Выяснилось, между прочим, что сосед своим именем тоже недоволен.
Но обо всём по порядку.
Яков и сосед его, соответственно, были жителями прекрасного здания, в котором помещался известнейший в стране и за её пределами крупный драматический театр. Не буду называть какой, не хочу лишнюю рекламу делать. И работали они в этом же театре. Яков вроде как домовым, сосед занимался очисткой подвалов и служебных помещений от грызунов, коих, в связи с непосредственной близостью продуктовых магазинов, расплодилось неимоверное множество.
Впрочем, сосед не всегда занимался этим нужным, но мало почётным делом. Случалось ему по молодости выходить и на подмостки, срывая всенепременно шквал аплодисментов. Не скажу, что роли были главные, но чрезвычайно важные. Там же, на подмостках, сосед и имя своё получил.
Помните детскую сказку:
«Бим-бом! Тили-бом!
Загорелся кошкин дом!...»
и дальше:
«Постучимся к ним в окошко.
Кто стучиться?
Кот и Кошка...»
Выходя на сцену первый раз в роли Кота, сосед, совсем ещё тогда молодой, так волновался и переживал, что началась у него икота. Ну что тут поделаешь? И водичку давали, и по спине шлёпали, и вниз головой переворачивали - не проходит и всё тут. Роль свою он, конечно, отыграл, но зрители, в основном дети, были в недоумении - на сцене происходило что-то непонятное и до крайности интересное, но артисты почему-то отворачивались, и спины у них мелко подрагивали. А когда подошёл момент стучаться в окошко, главный артист, задыхаясь от хохота, указал пальцем на невинное животное и сквозь рыдания произнёс: «Кот Икошка!» Дальше продолжать он не мог и скрылся в кулисах, где упал на груду каких-то тряпок и затряс ногами, не в силах победить смех.
Как доиграли спектакль, не понятно, но после этого соседа так все и прозвали: кот Икошка.
Радости среди артистов не было предела, но самому коту это казалось чуть ли не оскорблением, и решил он с артистической карьерой заканчивать, тем более, что основная профессия у него с рождения в руках, в смысле, в лапах была.
Самому-то ему из всяких там «кис-кис», «котя-котя» и прочих разных больше всего нравилось, как один мальчик, сын, кстати, того самого артиста, называл его «Махла-а-атый». Было в этом имени что-то такое... не знаю как точнее сказать... доброе, наивно-детское, подкупающее чистотой - мохнатый и лохматый одновременно, это же, правда, здорово?
Такая вот история.
И вот сейчас сидел себе посиживал Яшка у Сураджа в гостях, вдыхал-потягивал пряные ароматы, шевелил кустиками растительности на подбородке и внимательно, извиняюсь, внимал следующим рассуждениям:
- Если тебя - говорил Сурадж, - постигло, например, непонимание начальства, то перво-наперво следует сменить естество, так говорил Заратустра! Шучу. Короче, надо переменить имя, ты меня понял?
- Понял. - ничего не понимая отвечал Яшка, - А какое мне имя ты предлагаешь?
- Вот! Я тут поискал, это, правда очень сложно было... Нет, ты не сомневайся... - он протянул в качестве доказательства открытую где-то ближе к середине, вероятно тибетскую, мудрую книгу и ткнул пальцем в непонятные Якову значки, - Я думаю, нет, я уверен, абсолютно уверен... Бочкарисотвара или Ширеушикаши... а вот ещё... - Сурадж перелистнул несколько страниц, причём одна из них успела рассыпаться в прах прямо под пальцами, - Вот, это просто гениально! Внемли и восторгнись! Несчастный! Машамыларамумылобралаваше, что означает, нет, ты послушай! «Воин, стерегущий на дальнем холме, коварных разбойников, которые силой увели в полон двадцать тысяч крестьян угодья Лараму, дождался вечера и совершил возмездие, после чего удалился на покой, хотя благодарные крестьяне просили разделить с ними чай и третьих невест». Это просто потрясающе!
Тут он перелистнул несколько страниц назад, и Яков успел заметить, что рассыпавшаяся в прах страница снова цела и невредима. Немного удивившись этому, он всё-таки решительно возразил против «рисового отвара» и другого имени, смысл которого остался совсем непонятен, но терзал слух «нездоровыми ассоциациями». По поводу воина, стерегущего на дальнем холме, стали думать, ибо слышались в этом имени кроме героических ноток ещё иные какие-то из далёкого-далёкого детства, да и длина имени несколько смущала. Да нет, не «несколько», а сильно смущала...
И вот тут требуется небольшое пояснение, без коего некоторые обстоятельства, сейчас затемненные, могут быть упущены, что совсем нежелательно.
На самом деле Якова звали с рождения старинным русским именем Акакий Акакиевич, и имя это было дано ему двоюродным дядей, страстным поклонником классической литературы. Много-много лет работал он домовым у одного странного длинноносого писателя. Писатель был очень нервный и очень талантливый, и вот имя, которое придумал этот писатель для своего героя, так врезалось в память дядину, что у того просто руки чесались кого-нибудь этим именем назвать.
И назвал, племянника.
Само собой, как только племянник начал чего-то соображать, так сразу начал имени своего стесняться. Ну и пацаны, естественно, дразнились ужасно. Неудобно даже вспоминать прозвища, которые они давали, ну, сами можете представить.
Измученный Акакий Акакиевич ночи не спал, думал, как бы себя переназвать, а пока, временно всем представлялся «Яковом», «Яшкой». Имя это ему не нравилось, казалось простецким, что ли, несолидным, но по созвучию с Акакием, вроде как подходило. Как известно, нет ничего более постоянного, чем нечто временное, и так случилось, что неофициальное имя «Яков» стало с годами почти официальным.
Акакий Акакиевич уже даже почти привык к нему и перестал считать временным... Тут-то и возник Серёнька, сиречь Сурадж, у которого мысль подобрать другу солидное, звучное имя сидела, оказывается в голове все годы Гималайских похождений.
Справедливости ради необходимо прояснить ещё некие обстоятельства, без которых дальнейшее повествование невозможно.
Перво-наперво следует указать, что Яков тоже не чужд был актёрства и частенько принимал участие в постановках, играя то привидений, то сказочных персонажей (особенно ему нравилось исполнять роли домовых, леших, кикимор и прочих разных обитателей леса). А как он был хорош, в образе отца Гамлета! Гремя доспехами, путаясь в кожаных длинных ремешках, волоча гигантский неподъёмный меч, он важно выступал под восторженными взорами публики, грозный и полный таинственности! Это был подлинный триумф! А ещё ему чрезвычайно нравилось играть в спектакле про Лягушку-путешественницу скромную, но важнейшую роль Палочки, за которую держалась лягушка во время своего беспримерного полёта.
Яков испытывал просто восторг, поднимаясь к полотняным небесам и оглядывая крохотных человечков на сцене и в зале. Чувство полной свободы и неизъяснимого наслаждения переполняло его, хотелось кричать и валять дурака.
Но Дурак прятался в темноте кулис, завистливо поглядывая на полёт Якова, и валять его было невозможно.
Был Дурак старой-престарой куклой из давным-давно списанного спектакля о похождениях Петрушки. Все декорации и костюмы из этого спектакля были выкинуты на помойку или растащены по домам нищими артистами, а Дурак остался, никто его не хотел брать, а выкинуть всё время было жалко, так и прижился за кулисами, изводя реквизиторов глупыми своими выходками и пугая пожарных тем, что любил неожиданно чиркуть спичку или громко пустить газы в самый неподходящий момент.
Ну что с него возьмешь? Дурак...
Впрочем, к нему мы ещё, возможно, вернёмся, а сейчас продолжим о Якове.
Другой интересующей нас способностью Якова была уникальная память. Все, слышите - все!!! спектакли театра он до мелочей знал наизусть, мог прочитать любой монолог, исполнить любую роль начиная с любой реплики, в нужном месте произвести нужный звук, открыть, когда было необходимо, занавес, опустить или поднять нужную падугу, включить или пригасить прожектор, подать реквизит и так далее, и так далее, и так далее или, как говаривали древние римляне: «эт сетера».
Частенько эта его способность выручала в трудных ситуациях, буквально спасая идущий спектакль.
Правда любил он иногда и подшутить. Однажды на спектакле про войну - очень плохом, скажем честно, спектакле по очень хорошей пьесе хорошего автора - Яков незаметно подставил к баночке с майонезом, которым реквизитор тётя Ася, смешливая, добрая и немного суетливая женщина, должна был сдабривать салат, такую же точно баночку с клеем ПВА, который позаимствовал у столяра Фёдора Фёдоровича.
Приготовила тётя Ася салат.
Главная сцена в спектакле была «проводы на войну».
Все чинно сидят за огромным обеденным столом, кушают, речи говорят. Хозяйка приносит из-за кулис огромную миску салата, предлагает всем, чего-то там они говорят, про войну, естественно. Всё серьёзно.
Начали кушать салат.
Пожилой артист, игравший Отца пожевав чуток, открыл было рот, чтобы что-то сказать... но ничего не сказал, а встал и зачем-то пошёл со сцены. Повисла тишина. И стало слышно, как артист за кулисами отчаянно плюётся и шипит кому-то очень нехорошие слова.
Затем и другие артисты, отведав салата, зачем-то по одному встали и пошли со сцены за кулисы, и тоже было слышно, как они плевались и шипели почти такие же нехорошие слова.
Остался за столом один только молодой артист, игравший Сына, которого на войну провожали. Он позже других салат ложечкой из миски зачерпнул и в свою тарелку положил, зацепил вилкой и уже подносил её ко рту, как заметил общее смятение и разглядел округлившиеся глаза и вытянутые физиономии. Тут он вилочку-то и положил и к салату не притронулся.
Посидев какое-то время в гордом одиночестве, артист стал явно нервничать и оглядываться по сторонам. Затем для чего-то обернулся, посмотрел в зрительный зал глупо улыбнулся и, обращаясь сам к себе, сказал: «Пить хочется. Наверное, пошли за компотом...» Не зная, что говорить дальше, он встал и, заложив руки за спину, начал прохаживаться по сцене.
Тут вернулся пожилой, ушедший первым, и молодой с явным облегчением встретил того следующими словами: «Жажда ужасная, я бы сейчас целый графин выпил», на что пожилой ласково похлопал того по плечу, а потом наклонившись поближе к уху, что-то прошептал.
Зрители внимательнейшим образом вслушивались, пытаясь разобрать, что же он шепчет, но даже с первого ряда разобрать было невозможно, а шептал он: «Эта жопа вместо майонеза в салат клей ПВА налила!»
Тут молодой артист стал как-то странно мелко подрагивать и отворачивать лицо, потом встрепенулся и бодро рванул со сцены.
- Наверное на войну пошёл! - подумали ничего не понимающие зрители, - Ишь как резво побежал!
Снова повисла пауза, которую скрашивал пожилой артист - он стал убирать со стола тарелки, мурлыкая под нос «Тёмную ночь» и пританцовывая. Вот что значит опыт!
Когда все персонажи отплевавшись вернулись всё-таки на сцену, действие продолжилось, но теперь с необыкновенным воодушевлением, и спектакль, несмотря на некоторую заминку, прошёл замечательно.
Яков был горд и доволен. Впервые скучный, занудный спектакль, благодаря его придумке, закончился под шквал аплодисментов.
(в продолжение)

Tags: aesthetoscope.2013, проза, публикации
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments