Редакционный портфель Aesthetoscope (aesthetoscope) wrote,
Редакционный портфель Aesthetoscope
aesthetoscope

Ольга Махно (Москва). У моря погоды

Несколько дюймов до солнца осталось,
Но кончились силы ждать большего:
Небо вдруг манить перестало,
И вышло из-за спины прошлое…

- И как вам? - спросил Михаил, положив на колени тетрадь .
Ничего поэма... – сказала Ксения. Она ловким движением плеснула из кофейника ароматный душистый напиток в аккуратную беленькую чашечку и быстро отпила пару мелких глотков. На фаянсовом ободке остался оранжевый полумесяц помады:
- Вот только про синюю птицу мне нравилось больше… - подумав, добавила она. - Хотя, в той или иной степени, все, о чем вы пишете, касается прошлого, что пробивает некую брешь в будущем и протискивается туда сначала одним, затем другим плечом. А потом встает в полный рост: большое, неуклюжее, неправдоподобно гипертрофированное. Словом, абсолютно несуразное. Стоит оно посреди этого самого будущего и ехидно так ухмыляется. Чем оно вас так пугает?
- Просто я не вижу в нем ничего хорошего. Наоборот…Стόит прошлому всплыть на поверхность, как оно, будто разложившийся труп, начинает испускать зловоние на всю округу…
-И что толку от зеленой весны, когда такой смрад повсюду? – Михаил улыбнулся и многозначительно развел руками.
Ксения подала ему кофе. Он отхлебнул, поперхал и сделал еще пару жадных глотков. В окно падали целые снопы света и без всякой гармонии распадались кто-куда белесыми пятнами. Казалось, за окном бушует апрель, но февраль пока не дошел и до середины… Простуда вовсе измучила Михаила: кашель явно имел тенденцию стать хроническим:
- А зима в этом году затянулась…- сказал он. – «Достать чернил и плакать!»
- Ксения кивнула. Михаилу уже было за 60, но он прекрасно выглядел. Не обрюзг, не замшел и только слегка сутулился, что придавало его движением некую таинственность. Будто он все время от кого-то прятался, будто ходил, боясь разбудить что-то…На цыпочках. Девушка любовалась тем, как в глазах собеседника то и дело блуждал луч солнца, от которого глубоко зеленая радужка загоралась салатным. Таким, как в детских книжках рисуют глаза лесных волшебников, эльфов и магов…
Заходить к Михаилу в гости было всегда приятно. При мысли о его квартире, первое, что приходило в голову – это вкусный кофе. Он варил его на песке в маленьком медном кофейнике, от чего горьковато-шоколадный запах наполнялся смолистыми нотками и обретал нечто ценное, в мебели называемое патиной, а в кофе. Ксения называла это …«привкусом жаркого лета». Южный берег Черного моря, маленькие кафе, где на песке подогреваются крохотные прокопченные турки на одну чашку…Воздух, полный йода и терпкости, раздирающий грудь своей свежестью, оставляющий внутри, в легких, мятную прохладу и легкий тревожный мотив скрипки. На море всегда тревожно: даже подспудно в таких местах всегда ждешь чего-то: паруса вдалеке, шторма, улова… Ждать у моря погоды…- не зря, не зря говорят….
Второе, что так манило к этому чудаковатому преподавателю латыни, была его непохожесть ни на кого. Учить мертвому языку, знать мертвый язык, любить его, как любят собак или лошадей, - это, действительно, странно. Мертвая любовь и поэмы о прошлом. Весьма неплохие, печальные и тревожные, как заводские гудки. Такого лестно иметь в друзьях! А в неполные 25 - лестно любить… Это как создание себе алиби: тебя никто не назовет посредственностью, не осудят за плохой вкус, даже не попробуют ославить…

Крылья расправив над спящим Аидом,
Сирин кружит, навевая преданья.
В мертвом царстве синие птицы,
Птицы удачи несут наказанье….

Она, красиво интонируя, прочитала отрывок на память и задумалась. Уж очень похоже на Старшую Эдду…
- Первый вариант - приносят страданье – тоже был не плох. Хотя наказанье – это за дело, а страданье – это не за что, муки во имя рая. Совсем другой оттенок!
Михаил улыбнулся:
- Изо всех моих поэм ты любишь самую зловещую.
- Отчего она такой стала, Миша? О чем вы думали? – Ксения взяла из хрустальной вазочки кусочек рафинаду и отправила за щеку.
- Ты - моя первая знакомая, что пьет сладкий кофе по отдельности: сначала кофе, потом - сладость… А поэма сама написалась, как всегда и пишутся любые поэмы. На Чистый Четверг было тягостное настроение (не грустное, а именно тягостное, когда минуты тянутся, словно жженый сахар), я сидел и глядел, как за окном небо подернулось призрачно серой дымкой, потом стало эмалево-бирюзовым, а затем спокойно и с достоинством ушло под темно-синюю вуаль. День безвозвратно ушел, и я сел писать…

Кирпично-красные тени лягут
На воды черные, где герои
Спят, качаясь, как в лоне матери,
Воспоминая падение Трои…

- Прочитала она еще отрывок и зажмурилась. Странные тени плыли перед ее глазами, кровавые тени героев прошлого. Она, в свободном вязаном платье цвета глины, роскошном изумрудном плаще плыла вместе с ними, выныривая из Виноградного переулка, забывая о заснеженном дворике и желании постричь и окрасить волосы… И было ли то страшное таким манящим, и было ли это настоящее таким уже пресным? Она плыла и ни о чем не думала…Заснув на софе перед кофейным столиком, Ксения неслась реками забвения, и ее черные длинные волосы разметались на красном батисте ворохом жестких проволочек… Полуоткрытые губы ловили полуденный сон и мечтали… А герои боялись прошлого, а герои бежали от него на войны и сражения, под чужой кров и меч, прячась в женские ласки и вино, попадая в плен и наслаждаясь пленом, ограждающим от погони случившегося.

Из чаши, разбитой давеча,
Пить не придется больше Артуру,
Меч потерян и дар речи
Прошлое стало пред ним…

Сдуру… – продолжила Ксения в полусне и тут же очнулась. - Вот нелепое слово! – она тряхнула головой. - Черт, как же там было? Как же… Фигуру…Дуру…Она потянулась и увидела, что Михаил тоже спит, скрестив на столе руки и положив на них голову. Ксения улыбнулась:
- Миша, ну что же вы? Это я ночи напролет работаю, и разморило от тепла, а вам спать негоже! – и она потрепала его по плечу. Ей нравилось говорить с ним, как с равным и даже родным. Чувствовать себя мудрой, чуть уставшей, ищущей...
- «Ищите да обрящете», - подумала она и сильнее потрясла Михаила за плечо. Он не ответил. Ксения шире улыбнулась и потрясла сильнее. Но он никак не мог проснуться. Он умер во сне от кровоизлияния в мозг и был похоронен через три дня на Старопролетском кладбище в правом ряду на 254 месте. Все имущество отошло Ксюше, как указано было в завещании. «Удивляться – плохая примета», – говорила она завистникам и нервно смеялась. «Что же было в его прошлом?», - думала Ксения, живя в центре столицы, в тихом дворике с липами. «Каков же он, перевозчик душ?», - представляла она, заваривая кофе в медном кофейнике, «Что за слово там все-таки было в конце?» – спрашивала и спрашивала себя она, читая подряд все его стихи, кроме потерянных «Синих птиц».
-Что же за слово? Нет, точно не «сдуру»!… - во дворе бушевал апрель, а Ксения никак не могла вспомнить единственно точное, потерянное в прошлом слово. Никак не могла - и решила остричь волосы.
Tags: aesthetoscope.2013, проза, редакционный портфель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments