?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Поделиться Next Entry
Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь (продолжение 3)
aesthetoscope
(в начало)

6.

Утром в гостиной было светло.
Между камином и проёмом, ведущим к лестнице, на подставках красовались статуэтки, часы с золотыми ободком и циферблатом, хрустальный глобус. Из приоткрытого окна сквозило, и тряпичная юбка на фарфоровой статуэтке подрагивала. На одной из подставок – китайская ваза. Синяя, с мудрецами. В стороне, ближе к углу комнаты, стояла ещё одна китайская ваза. Синяя, с мудрецами. Вазы были точными копиями одна другой. Ариф моргал, ковырял в носу указательным пальцем. Почему их теперь две? Непонятно… Мальчик отошёл к дивану; сел; взглянул на глиняную кошку – ту, что замерла возле двери. В Колиной комнате сейчас никого не было – Ариф уже посмотрел.
Нужно придумать, о какой сумме говорить с Александром Николаевичем. Не зря же мальчик подслушал разговор хозяйки с Андреем… Или пойти к Анне Георгиевне? Она могла бы заплатить за молчание. Ариф улыбнулся. Он представил, как подзывает женщину, как говорит ей, что знает её тайны, угрожает; она просит не рассказывать мужу о разбитой вазе, обещает откупиться; мальчик отказывается от денег; приказывает Анне Георгиевне раздеться; она, конечно, возмущается, начинает ругаться, но потом – куда денешься – расстёгивает платье. Ариф трогает её грудь, живот. Так поступал с женщинами Коля. Целует… Ариф вздрогнул – кто-то хлопнул калиткой.
Мальчик взбежал на второй этаж.
- Куда?! – вскрикнул Александр Николаевич, затягивая на халате пояс. Он только что вышел из ванной.
Ариф замер. Нет… к чёрту бабу! Деньги лучше.
- Куда эт ты понесся?
Ариф молчал. Пальцами стягивал подол футболки. Наконец, посмотрел мужчине в глаза и промолвил:
- Угадайте что…
Александр Николаевич понял.
- Сто рублей хватит? – спросил мужчина. Он подозревал, что Ариф расскажет что-нибудь занимательное. От него он узнал, что Ксюша навещает Колю. Хорош сынок…
- Пятьсот, - прошипел мальчик. Глаза его были чёрными, звериными.
- Ишь… Пятьсот. Чего это ты тарифы завышаешь? – усмехнулся мужчина.
Мальчик не ответил.
- Ладно. Жди в подвале.
Ариф кивнул. Сбежал вниз. Огляделся. Никого. Во дворе, перед домом, - голоса. Спустился в подвал. Пахнет пылью и, кажется, заплесневевшим сыром.
В прихожей хлопнула дверь. Шорохи. Заговорили Коля и Александр Николаевич. Мальчик замер. Слушал. Надо было к хозяйке идти. Что мне эти пятьсот рублей?
Темно. Вдоль стен – картонные коробки.
Наконец, спустился хозяин. Включил свет. Протянул бордовую купюру. Ариф взял её, нежно скрутил, положил в карман.
- Ну? – спросил мужчина.
- Ваша жена… - Мальчик говорил тихо, будто опасался, что их сейчас могли подслушать. – К вашей жене… Тут… Я…
- Говори уже!
- К вашей жене приходил мужчина. Ночью. Он часто приходит, когда вас нет. В вашей комнате. Ваша жена… А тогда он пришёл… В гостиную. Искал что-то. Украсть хотел. Всё смотрел. А пока искал, локтём вазу ударил. Китайскую, вашей мамы. Ваза разбилась. И ваша жена тогда сказала, что боится вас. Что скандал будет. И вазу решила снова сделать. Она ходила куда-то. Там ей сделали такую же. Она теперь стоит вместо разбитой… – Ариф вспомнил о второй вазе. Умолк.
- Это та, что с китаёзами? Со стариками?
- Да.
- Вот тварь… – Александр Николаевич цокнул. – Ох уже эти жёны… Как была дурой, так и осталась, - он говорил тихо, не обращаясь к мальчику, но лишь озвучивая свои мысли. – Синяя такая, да?
- Да.
- Вот ведь… Ну да, это подарок мамы… А она, значит, подделку мне подсунула. Вот тварь… Ничего, будет ей радость… А ты?!
- Что? – испугался Ариф.
- Что-что, - передразнивая, мужчина скривил губы. – Долго думал – что! Сразу надо было сказать. Ладно…
Александр Николаевич поднялся из подвала. Хлопнул дверью.
- Доброе утро, - возле лестницы стояла Гульнара.
- Доброе.
- Завтракать будете сейчас?
-Да, - мужчина кивнул. Посмотрел на горничную. Вошёл в гостиную. Там уже сидел Коля. Ваза была на месте. Вот ведь… Вторую вазу он не увидел. Но её увидела Гульнара. Она вошла вслед за хозяином, чтобы положить на стол салфетки. Замерла. Откуда?! Как?.. Почему?! Она не знала… Чертовщина… Как…
Александр Николаевич думал о жене. Первый порыв негодования прошёл. Мужчину, в сущности, не беспокоил обман – ну подменила вазу другой, ну и что? Молодец – не хотела меня расстраивать. Чего же тут плохого? Мужчина хлопнул себя по упругому, приподнятому над брюками животу. Но… Чёрт возьми! Это – отличный повод для скандала. Чтоб не зазнавалась. Чтоб не скучала!
Александр Николаевич был директором оптики. Фирма началась от одного магазина - старого, с плешивыми стенами. Теперь магазинов было двенадцать. Мужчина закупал оправы в Китае у знакомого фабриканта; дешёвые, крепкие. Приходилось самостоятельно проверять контракты, продажи, отчёты. Но этой весной Александр Николаевич, наконец, отстранился от дел. Всё было отлажено. Сеть возглавил новый директор; Александр Николаевич, как владелец, ограничил своё участие ежеквартальными проверками. Он был рад свободе; работа в оптике утомила его. Хотелось чего-нибудь нового. Вот только мужчина не знал – чего именно. Он ездил с друзьями, с женой или с Ксюшей в рестораны, казино. Тратил деньги. Пил, развлекался, пьяный нырял со скутера; летел в Турцию и там опять пил, развлекался, пьяный нырял со скутера. Соблазнял подарками девушек, подумывал купить на Чёрном море особняк. Однако хотелось большего. Встряски, энергии, ветра – такого, чтобы лицо задеревенело от напряжения. Мужчина улыбнулся; он представил грядущую ссору. Хорошее будет дело. Встряхнёт нас обоих. Ей это полезно. Почему нет? Она двадцать лет сидит без работы! Как она вообще от скуки не сгнила… Чем она, собственно, занимается? Сидит с подругами, ходит на фитнес, ездит загорать…
В гостиной забубнили. Это Коля включил телевизор. Реклама. Дети завтракают кукурузными хлопьями; потом, радостные, прыгают на батуте.
- Привет, - Коля кивнул отцу.
Гульнара раскладывала приборы.
Александр Николаевич вздохнул. В нём ширилось недовольство. Он сейчас не смог бы объяснить его, найти ему причину. И дело не в жене, не в вазе… Нет… Тут было что-то иное. Мужчина нахмурился. Взял вилку; крутил её между пальцев, перечислял себе свою жизнь. Окончил университет. Похоронил отца. Начал с торговли куртками; открыл магазин. Женился; Аня тогда была учительницей, вела литературу в классе, где учился сын Бори – одного из друзей Александра Николаевича; Боря называл её «лучшей бабой в округе»; он тоже к ней лез; но Анька знала, чью кровать выбрать. Где теперь Боря? Да… Хороша была… Александр Николаевич дёрнул головой. Продолжил перечень. Появился Колька. Продал магазин, открыл оптику. Семь лет сидели в подвале; затем – Китай: знакомство с Хао; дешёвые оправы. Теперь у Александра Николаевича двенадцать магазинов. Он богат. Купил этот дом. Всё отлично. Жене сорок один, но тело у неё по-прежнему хорошее. Ещё есть Ксюша. Та помоложе. В доме – порядок, уют. Друзья завидуют… Так чего тебе не нравится, что не так?! Мужчина дышал. Сдавил вилку; кончики пальцев побелели от напряжения. Он не понимал своего недовольства. Оно было невыраженным, зреющим так глубоко, что не получалось разобрать ни его причин, ни его сущности. Словно зародился на щеке фурункул – большой, с ноготь размером; зреет в коже, рвёт её гноем, а наружу не показывается. И ходишь к зеркалу, вычесываешь щёку, царапаешь, пытаешься понять, отчего же она так зудит, и не можешь…. Нужно напиться, чёрт возьми. Это всё… Позвонить Ксюше! Она умеет развеять… Александр Николаевич заставил себя вспомнить тело любовницы. Закрыл глаза. Её шея, грудь, живот. Её тёплая мягкая кожа… Сейчас в этом была только тошнота. Ненависть ко всему. Ещё и жена со своей вазой поганой. Эх, проклятье… Купить домик где-нибудь в горах, вдали от го́рода. Поселиться там одному. Горы, леса, настоящая – тёмная – ночь. Крики птиц. Шорохи. Зайцы носятся по дубраве… Но что там делать? Чем занять себя в уединении? Бросить эту жизнь? Но чем её заменить?..
Коля смотрел в телевизор. Там показывали передачу о пользе сырых овощей. Улыбчивая девушка наре́зала свёклу кружками; кружки сложила в миску; миску поставила на стол; за столом уже сидели трое едоков; едоки улыбались; улыбались все; и все хотели попробовать свёклу – убедиться в том, что она полезная.
Гульнара принесла кастрюлю.
На завтрак были овсянка, тосты, джем, яичница, бекон, салат из огурцов и помидоров. Горничная поглядывала на китайские вазы. Грудь стягивалась изнутри. Откуда, откуда взялась ещё одна ваза?!
Александр Николаевич уныло разглядывал вилку, Коля улыбался рекламе. Пахло тостами. Если бы они вышли – хотя бы на несколько секунд! Этого бы хватало. Боже! Мне бы тогда больше ничего не надо! Я убрал бы эту вазу назад, в кладовку. И всё…
Спустилась Анна Георгиевна. Она была в светло-фиолетовом платьице; от женщины пахло лёгкими, розовыми духами – она знала, что скоро придёт Андрей; его пригласил Коля.
Анна Георгиевна прошла возле дивана. Из приоткрытого окна дуло; женщина хотела сказать об этом Гульнаре, но заметила вторую вазу – ту, что стояла с краю, – и вместо слов произнесла краткий шипящий звук. Коля удивился, посмотрел на мать.
Из комнаты к столу вышла Маша. На левой щеке у неё был густой синяк. Девушка тихо поздоровалась со всеми.
Начали есть. Лязг вилок, ножей. Все молчали. Только в телевизоре продолжался разговор о полезности свёклы. Гульнара сидела на кухне; приложив к груди ладонь, слушала сердце. Появление второй вазы было слишком неожиданным; мысли горничной вскручивались туже и туже; потом обмякли безразличием, прекратились. Гульнара смотрела в окно, на берёзу; сознание узбечки было пустым, выпотрошенным. Как?! Как… Надоело… Устала… Бросить, уехать…
- Ну?! – спросил Александр Николаевич. Он не ел; поглядывал на жену, выглаживал пальцами край тарелки.
- Саш, ты что-то… - начала Анна Георгиевна, но муж её перебил:
- Что?!
Женщина замерла. Он всё знает!
- Что ты тут?! А!? Ничего сказать не хочешь?
«Опять свистопляска», - подумал Коля. Усилил громкость телевизора. Начались новости.
- Давай! - Александр Николаевич махнул рукой; сбил стакан; тот стукнулся о тарелку; по тряпичной подстилке растеклось тёмное пятно от воды.
Он всё знает… Конечно… Вазы-то две, вот и сообразил. Откуда она взялась?! Как…
- Ну?! Я со стенкой общаюсь?
- Беспорядки в Ливии продолжаются. Известно о тридцати погибших среди мирного населения. Я сейчас нахожусь в центре освобожденного повстанцами города… - кричал из телевизора корреспондент.
- Саш, я не понимаю, о чём ты, - Анна Георгиевна побледнела. Сейчас лицо её стало ещё более узким и острым.
Скорее бы пришёл Андрей. Уж при гостях-то этот идиот не будет кричать. Хотя… Что ему…
- Чёрт… - мужчина выругался. Расстегнул две верхние пуговицы на рубашке. Тяжело продавил ладонью от затылка к темечку. – Эту вазу нам подарила моя мать.
«Какую ещё вазу, что за бред! – Коля покачал головой. – Не могли подождать, пока я уеду...»
Анна Георгиевна не знала, что ответить, как оправдаться.
- Надоело! – Александр Николаевич ударил кулаком по столу. Маша вздрогнула; овсянка упала с её ложки на тряпичную салфетку.
- Криворукая, – промолвил Коля, взглянув на жену.
- В Сомали продолжается голод. Вследствие небывалой засухи погибли более пяти тысяч человек. В основном гибнут дети.
- Ты понимаешь? – Александр Николаевич кричал. Надо было перед ссорой выпить. Хотелось разворотить что-нибудь, изломать, вытоптать. – Что ты мне эту подделку суёшь? Обманываешь, а потом улыбаешься, лезешь ко мне в кровать! В кровать – ладно, дело не хитрое. Главное – в кошелёк! Тебе ведь больше ничего не надо. Да?! Что молчишь?! Шастаешь тут со своими… хахалями по дому. Стоит отвернуться, устраиваешь тут…
- Ну, ты недалеко ушёл, - тихо ответила Анна Георгиевна. Она решила, что завтра же уедет к отцу. Тот жил в соседнем городе. Старая двухкомнатная квартира. Ничего. Проживём. Разведусь; половина твоих денежек – моя.
- Что ты говоришь?!
Мужчина делано улыбался и раскачивал головой. Громко дышал. Сглатывал. Тварь… Иди к чёрту. Прибить тебя. А лучше – развод. И не мечтай отсудить хоть что-то. Меньше надо было…
- Говорю! – неожиданно произнесла Анна Георгиевна. Над висками у неё разбухли, позеленели вены. – Говорю, что ты смешон… Сам приволакивает в дом кого попало… шлюх разных, а теперь решил ко мне в кровать заглянуть. Тоже мне… нашёлся.
- Что?! – Александр Николаевич привстал. – Вот тварь…
- Гуманитарную помощь не удаётся передать из-за проблем с исламистскими группировками на востоке страны. Представители Красного Креста заявляют, что в ближайшие дни количество погибших от голода детей может увеличиться в несколько раз. Опасность эпидемии…
- Замолчи! – крикнула Анна Георгиевна. – Кто ты такой так со мной разговаривать?! – Женщина резко выдохнула; почувствовала, что к глазам поднимается резь. Нет, нельзя плакать. Как это надоело… Что я сделала не так? Почему… Чёртова ваза… Откуда, откуда взялась вторая?!
На третьем этаже никого не было. В пустых комнатах были слышны отголоски ссоры. Занавеску беспокоил сквозняк. Под потолком, возле карниза вяло ползла муха.
На тротуаре переговаривались прохожие. На балконах пятиэтажки курили. Некоторые из куривших смотрели в окна особняка. Видели семейный завтрак; издали он казался тихим, уютным. За спиной куривших – в тесной комнате – шумел телевизор; ведущая говорила что-то о голоде в Сомали, но с балкона не удавалось толком разобрать её слов.
Ариф сидел на лестнице; обхватив руками балясины, склонив голову – так, чтобы лучше видеть происходившее в гостиной. Слушал. Гульнара стояла возле кухонной двери. Слушала. Она забыла о своём страхе и теперь ждала, что будет драка. Хорошо бы он бросил в неё чем-нибудь. Хорошо бы побил её.
- Мелкий ты, Саша, мужичок…
- Это я мелкий?! Да кто ты такая! Да, чёрт тебя возьми! Разбила подаренную мамой вазу, а теперь…
- Да ты мать свою ненавидел! Сам говорил, что она старостью воняет, что она…
- Заткнись!
Задрожала Маша; вскочила; за ней упал стул. Девушка плакала. Закрыла ладонями глаза.
- Сядь! Ты-то куда? – Коля дернул её за подол.
Маша ринулась к комнате. Захлопнула за собой дверь.
- Идиотка…
В дверь позвонили.
- О! – улыбнулся Коля. – Хоть один нормальный человек появится в этом доме.
Гульнара вышла отворить.
Андрей. Юноша широко стоял на пороге и думал, что мог бы войти самостоятельно – ключи у него лежали в кармане.
- Ну как, я опоздал? – спросил он у горничной, но та отвернулась и, сгорбившись, ушла.
- Послушай, ты! – Говорил Александр Николаевич. – Двадцать лет сидишь без дела, зад свой греешь. На мои деньги одеваешься, ешь, летаешь в свою поганую Турцию; шубы, горжетки не знаешь куда запихнуть, шкаф от них трещит…
Андрей стоял недвижно. Я не вовремя. Это точно. Лучше уйти. Они уже знают, что я здесь?..
- Андрей! – позвал Коля. - Ты чего там застрял?
Над домом прошумел самолёт.
- Да там, это… - Юноша снял ботинки, ветровку. Вошёл в гостиную. Улыбается. – Здравствуйте.
Воздух был сгущённый, резиновый – так пахнет злость.
- Андрей, - промолвила Анна Георгиевна, глядя в глаза Александру Николаевичу, - можешь не садиться.
- Это почему? – спросил её муж.
- Потому что мы уходим.
- Куда это ты с ним собралась?
- Не твоё дело.
- Ты и с ним успела переспать?
- Только из спелой тыквы и свежих лимонов можно приготовить этот чудесный сок. Такого вкуса вы ещё не встречали!
- Мам, давай не будем ещё и Андрюху в это дело…
- Я, наверное, не вовремя пришёл; я…
- Ты никуда не пойдёшь.
- Пойду.
- Ты будешь делать только то, что я тебе скажу.
- Ещё чего. Кто ты такой?
- Я твой муж.
- Ты никто.
- Заткнись.
- Свежее начало свежего утра с нашими соками. Если наш сок вас не взбодрит, мы вернём вам деньги!
Гульнара, прижав ухо к двери, слушает.
Ариф приоткрыл рот, покачивается.
В комнате рыдает Маша.
На улице слышен шум проезжающих машин.
Шебуршит занавеска – это сквозняк.
- Вначале ты расскажешь, кто из твоих хахалей разбил мамину вазу.
- Тебе надо, сам и выясняй.
- Может, это Андрей и был?
Анна Георгиевна встала. Вышла из-за стола.
- Стоять! – Александр Николаевич вскочил, выбежал ей навстречу. Женщина шла к Андрею. Тот пятился.
- Да успокойтесь вы! – поднялся Коля.
- Наша туалетная бумага такая мягкая, что могла бы заменить вам подушку…
- Иди сюда…
- Андрей, скажи что-нибудь!
Александр Николаевич схватил Анну Георгиевну за руку. Женщина дёрнулась. Вырваться не смогла. Впилась пальцами в лицо мужу. Хрустнув, сломались два ногтя. Мужчина зарычал. Ударил жену в плечо. Сдавил руку. Потянул вниз. Подвернулись ноги. Анна Георгиевна упала на колени. Заломил руку. Давит.
- Нет! Коля!
Юноши замерли. Стоят молча. Гульнара приоткрыла рот. Ариф раскачивается и тихо стонет. Маша рыдает. Галдит телевизор. Шелестит занавеска. На улице, от пятиэтажек, кто-то кричит. Машины. Ещё один самолет. Анна Георгиевна дёрнулась; вырвала руку; упала на ковёр. Андрей смотрит на её оголившиеся ноги. Дыхание! Громко. Ругань. Дребезг. Это разбилась китайская ваза… Александр Николаевич, задевший её локтем, отпрянул. В испуге смотрит на жену. Та лежит. Рукой загородила лицо. Дышит. Андрей отошёл в прихожую.
Молчание. Только телевизор настойчиво рассказывает о ливийских повстанцах.
Возле подставки теперь лежали светло-синие черепки; крупными кусками лежали днище, горловина и половина одного из боков.
Анна Георгиевна, упираясь руками, встала; оправилась; ступнёй подобрала отлетевшую тапку. Шагнула вперёд. Муж не мешал ей. Вышла в прихожую. Набросила на плечи куртку. Взяла за руку Андрея – юноша спешно надел ботинки, ветровку. Захлопнула за собой дверь.
На веранде – голоса.
- … нет. Зачем?! Что ты…
- У тебя что ли…
- Нет!
- …
- …
- Ну!
Дверь вновь распахнулась. Андрей. Александр Николаевич и Коля посмотрели на него. Юноша кивнул, чуть улыбнулся и поспешил к лестнице. Спугнул Арифа – тот, застучав по ступенькам босыми ступнями, убежал наверх. Андрей поднялся на второй этаж. Вошёл в спальню. Огляделся. Схватил сумочку; спустился вниз.
- Совсем обнаглели, - качнул головой Александр Николаевич.
Дверь захлопнулась. Забубнил мотор машины.
Анна Георгиевна уехала. Ворота остались открытыми.
В гостиной было тихо. Коля, наконец, выключил телевизор. Он знал, что к его матери иногда приходят любовники, но чтобы Андрей… Бред. Собственно, это их дело. Коля взглянул на блюдце с недоеденным бутербродом. Вздохнул. Выругался. Ушёл в комнату. Маша недвижно лежала на кровати. Коля приблизился к комоду. Взял изумрудного пуделя. Усмехнулся; у того была такая глупая, задорная мордочка… Коля в детстве хотел живую собаку. Анна Георгиевна не разрешала.
Александр Николаевич ещё долго стоял на месте. Мыслей не было. Были только отзвуки ссоры. Зачем всё это?..
Наконец, он поднялся наверх.
Позвонил Ксюше; попросил ту немедленно приехать.
- Что-нибудь случилось? – спросила она.
Мужчина не ответил; положил трубку. Лёг на кровать. Смотрит в потолок. Глупо как-то… Я знаю, это всё театр – так… забавы. Аня вернётся. Долго с этим не пробегает. Надоест. Разводиться не захочет. Зачем ей это? И я не захочу… Будем жить, как прежде. До новой вазы, до новой ссоры. Разругаемся, помиримся… И так до смерти. Зачем всё это? Зачем? Как-то не успеваешь даже толком подумать. Нет времени. Всё дела какие-то, вазы, ссоры. Нужно просто сесть, подумать и понять, а… не получается. Найдёшь себе минутку, остановишься, замрёшь, а мыслей-то и нет вовсе. Заставляешь себя думать о жизни, вспоминаешь прошлое, а мозг ворочает по сторонам своё рыло – словно ребёнок, которому суют на ложке горькую кашу. Вот покажи ему крендель, это он с радостью – пасть раззявит, да заглотит. Позволь мозгу думать о ерунде какой-то, он и рад – пыхтит во все свои извилины.
Александр Николаевич задремал. В сумраке полупрозрачных снов витало что-то знакомое и понятное.
- Эй… Эй!
- Что? – мужчина открыл глаза. Над ним было Ксюшино лицо. Улыбнулся. Потом нахмурился – вспомнил ссору, Аню…
- Ты чего? – Ксюша села на кровать. На женщине была длинная синяя юбка, серая футболка. Сквозь футболку проглядывал белый бюстгальтер.
- Эх… Ксюша, Ксюша… - Александр Николаевич приподнялся.
- Чего у вас тут случилось?
- Да… ваза китайская…
- Ваза? – Женщина отчего-то вздрогнула.
- Да… И не спрашивай, долго объяснять… Тут ведь… мать подарила нам… Ладно, чего уж… Как там твой муж?
Ксюша встала. Александр Николаевич редко заговаривал с ней о семье. Он знал, что Ксюша замужем, знал, что у неё¬ – ребёнок и даже привозил ему подарки из-за границы…
- Нормально, - промолвила женщина.
- Где он сейчас?
- Дома.
- Пьяный?
Ксюшин муж не работал уже три года. Пил. Иногда пропадал на несколько недель, но потом возвращался. Знал, что у Ксюши есть любовник; знал, что любовник этот богат; хвалил жену и шутя называл добытчицей, кормилицей. Драгоценности, которые Александр Николаевич дарил Ксюше, муж её продавал. Напивался. Лез к Вале – к их дочери. Ей уже было шестнадцать.
- Как Валька?
- Ничего…
Муж никогда не бил Ксюшу. Говорил, что её мордашка их кормит. Тоже он говорил о дочери: «Вот кто поможет мне в старости. Смотри, какие щёчки! С такими не пропадёшь». Валю он бил. Несильно. И не по лицу. Напивался, приставал, а потом бил.
- Сколько ей?
- Шестнадцать…
- Не хочешь нас познакомить?
- Зачем?! – почти испуганно спросила Ксюша.
- Значит, подарки дарить, это можно, а познакомиться уж и нельзя? - улыбнулся Александр Николаевич. На самом деле ему было тошно. Гадостно. Мерзко. Зачем здесь эта женщина? Зачем он произносит эти слова? Она ходит к его сыну, спит с пьяным мужем, а потом идёт сюда, в эту кровать. Тело свело судорогой. Захотелось исчесаться в кровь, вызвать рвоту, сорвать с себя всё… Тошно.
- Саш, ты…
- Разденься.
- Что?
- Раздевайся, говорю. Мне надо развеяться.
Ксюша отошла от кровати. Взглянула на дверь. Повернулась к Александру Николаевичу. Ей нечего сказать. Подумала о вазе. О китайской вазе, которая стояла в гостиной.
Приподняв руки, женщина стянула с себя футболку. Ничего. Это будет платой. За вазу. На прошлой неделе, когда Александр Николаевич ушёл в душ, Ксюша открыла его секретер. Она и прежде туда заглядывала. Перебирала бумаги, ворочала бумажник, кошелёк. Если купюр было много, забирала несколько штук. Всё равно он не считает деньги.
Сняла юбку.
Ксюша тогда нашла документы на дом. Там же был список купленных вместе с домом вещей. В списке была ваза. Страшненькая, синеватая, со стариками: «Китайская ваза династии Синь».
Сняла бельё. Осталась голой. Провела рукой по животу. Посмотрела на мужчину. Тот сидел на кровати.
- Теперь раздень меня.
Саша как-то по пьяни признался, что ему эта ваза не нравится, что если бы не жена, он бы её с радостью разбил. А в документах было указано, что ваза стоила сто тысяч рублей. Саша, наверное, и не знал об этом. Покупал всё скопом.
Ксюша стянула с Александра Николаевича носки, брюки. Мужчина коснулся её спины, пото́м лица.
Значит, и не заметит, что ваза пропала. Не заметил же в прошлом месяце, как исчезли две серебряные статуэтки.
Александр Николаевич трогал женщину, целовал ей плечо.
Ещё десять минут назад в доме было тихо. Гульнара вышла на звонок; отворила дверь и тут же ушла – на кухню. Ксюша заглянула в гостиную. Решила, что лучшей минуты не будет. Взяла вазу – та почему-то стояла сбоку, возле камина, а не по центру, как прежде (тем лучше!) Закутала её в пакет. Вынесла во двор. Посмотрела на окна спальни. Никого. Затянуты шторами. Посмотрела на камеру наблюдения – повёрнутую к воротам. Положила вазу под куст, возле калитки. Другие вещи она выносила точно так же.
- Отойди, - Александр Николаевич неожиданно оттолкнул Ксюшу; посмотрел на её ступни, кисти, грудь. Ему было тошно. Ничего не хотелось. Всё это не то…
- Деньги нужны? - спросил мужчина.
- Нет, - ответила Ксюша и пожалела об этом. У Саши сегодня муторное настроение. Он может ударить. Может унизить. Но может и бросить всю наличность. С ним такое бывает.
Александр Николаевич молчал.
- Нужны, - промолвила Ксюша.
Мужчина усмехнулся.
- Принеси барсетку.
Ксюша шагнула в сторону.
- Куда?! На коленях ползи. – Александр Николаевич презирал Ксюшу. Хотел ударить её; разбить это мягкое, развратное лицо; увидеть кровь и слёзы.
Ксюша на коленях принесла барсетку.
Александр Николаевич достал кошелёк; бросил женщине пятидесятирублёвку – купюра ширкнула, упорхнула вниз, на ковёр.
- Теперь пошла вон! И больше здесь не появляйся.
Злоба. Мерзость… Разорвать себя. Разбиться, размозжиться. Нет. Лучше нажраться. И что? Лечь с другой шлюхой? Чем эта хуже?..
- Вон, я сказал! – заорал мужчина; с губ сорвались мелкие плевки; подскочил; замахнулся. Ксюша повалилась на пол. Прикрыла голову руками.
Александр Николаевич смотрел на лежавшую в его ногах голую женщину и улыбался. От груди к животу и ниже разошлось тепло. Провёл языком по губе. Потом дёрнулся; задышал часто и тяжело. Отступил к кровати. Сел. Смотрит в пол. Молчит. Пустота. Зачем всё это… Что делать…
Ксюша поднялась. Подобрала одежду. Вышла – голая. Медленно затворила дверь. Между фикусов таился Ариф. Женщина посмотрела ему в глаза – тёмные, звериные. Она думала о вазе. Нужно зайти в антикварный магазинчик; тут рядом. Не таскаться же с ней по городу. Сто тысяч… Хорошо, если даст хотя бы шестьдесят. Дешевле не отдам… Оделась, взглянула на тарелочки с изображениями Турции, на Арифа; спустилась в прихожую.
В гостиной стояла Гульнара.
Ксюша не попрощалась. Обулась; ушла.
Горничная, закрыв дверь, села в кресло; положила на колени тряпку, которой только что протирала стол. Женщина не могла объяснить исчезновение вазы. Только что их было две. Одну разбили. А вторая где? Куда она делась? Может, её и не было? Значит, я с ума схожу? Дурость какая-то… Надо было сразу, а я… Что же делать? Или, пока я посуду мыла, вазу кто-то забрал? Зачем? Не понимаю… Всё неладно…
В комнате неспешно, мягко пела Маша. Коли сейчас не было в доме. Девушка никогда не пела при муже. Гульнара прислушалась.
- И тяжело и странно… Но чему обманывать себя… Я здесь одна. Вокруг всё тихо. Послушай, ночь, тебе одной могу поверить тайно… – вытягивала Маша. Голос у неё был светлый, почти прозрачный, и гладкий.
В гостиной пахло клубникой.
Под потолком жужжали две зелёные мухи.

(в окончание)