?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Поделиться Next Entry
Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь (окончание)
aesthetoscope
(в начало)

7.

- Ты у нас идёшь сюда, - шептал Миша. – Вот, молодец. Хорошая девочка. Умница. Так, а ты у нас садись вот сюда. Мо-ло-дец! Хорошая девочка. Смотри, какая у тебя славная соседка! Пять тысяч сто сорок. Это у нас… Это у на-а-ас… Ага… Вот! Это у нас за бронзовую балерину. Отлично. Ну что? Что ты на меня так смотришь? А? Прелесть какая, ну-ка давай…
Миша говорил с числами, которые записывал в книгу продаж. Так было веселее. Всё равно никто не слышит. Иначе – скучно. Мужчина однажды купил радио: среди подчинённых ему вещей заговорили чужие голоса; начались рассказы об убийствах, грабежах и прочей грязи. Мише это не понравилось. Радиоприёмник он продал. И рад был вновь в тишине говорить с числами. Они отвечали ему послушанием – садились в той колонке, которую он им определил.
Миша поправил очки, провёл вспотевшей ладонью по лысине. Вздохнул. Всё, продажи вписаны.
Мужчина достал яз ящика зачитанную до ветхости книгу по антикварному делу. Положил на неё голову. Задремал. Проснувшись, огляделся. Зевнул. Открыл книгу. Прочёл несколько строк; отвернулся к стене. Зевая, взглянул на шкафы. Нужно всё-таки разобрать склад. А то глупо получится. Я всё разложу; потом разберусь с завалами и – всё заново раскладывать, классифицировать? Эти мысли Миша повторял себе уже много лет.
Закрыл книгу. Зевнул – долго, глубоко; прослезился. Вспомнил Надю – девушку, с которой дружил в молодости. Миша рассказывал ей о свободе путешествий. Говорил, что начнёт странствовать.
- Что за счастье прыгнуть в поезд, ночью, не разбирая дороги, - шептал он Наде. – Спать на крыше или в багажном отделении, чтобы утром соскочить на незнакомой станции. Даже не спросить её названия… Представляешь? Не знать ограничений! Мчаться на машине, перебираться на корабль – плыть; потом – вновь поезда; путаные дороги… Всё это – кувырком, без оглядки. Затем усесться в тихом углу; открыть атлас – и гадать, где ты очутился: пробовать на вкус всякие имена, выписывать их и спорить, какое окажется ближе к истине… Так познать людей и весь земной шарик!
Девушке нравилось слышать эти слова: «земной шарик».
Миша звал её путешествовать. Она соглашалась. Ей было семнадцать. Отец её сидел. Мать – запойная. Надя была высокой, с короткими каштановыми волосами. Волосы её всегда пахли табаком – мать курила в квартире. Миша помнил этот запах. Он рассказывал девушке о далёких странах – о Фиджи, о Шри-Ланке, о Зимбабве – и она тесно прижималась к нему. Миша не знал этих стран, но уверенно говорил о слонах (высоких, топчущих землю), о джунглях (полных обезьян, анаконд), о туземцах (раскрашенных татуировками, проколотых палочками). Надя дышала ему в шею и просила скорее уехать. Она оставалась у него ночевать; ложилась спать в футболке; Миша откатывался на край кровати – опасался во сне прикоснуться к девушке, к её тёплому телу. Его смущала подобная близость. Миша был старше Нади на девять лет. Ночью, в бледном свете звёзд, он разглядывал её лицо, слушал её дыхание. Совсем ещё ребёнок… Такая уютная, мягкая. Миша просил девушку подождать. Он был бы рад сегодня же отправиться в путешествие, но нужно было разобраться с наследством – дед оставил ему антикварную лавку. Миша обещал в два месяца решить все дела. Он хотел прибраться на полках, отремонтировать шкафы и продать магазинчик. На полученные деньги они смогли бы облететь земной шарик.
- Куда поедем в первую очередь? – спрашивал Миша. Девушка не отвечала; улыбалась и, счастливая, целовала его в щёку. Миша смеялся, едва касался ладонью её коротких волос и заговорщицки шептал: - Думаю, начать надо с Африки. С Зимбабве.
Через два месяца Миша сказал, что нужно рассортировать товары. Иначе не узнать их точную стоимость, а для путешествия важен каждый рубль.
Надя помогала Мише расставлять книги, вазы, статуэтки, часы, подставки для зонтиков, корчаги, заводные павлины, чучела рыси, картины…
Прошло ещё полгода. Продажи участились. Миша теперь зарабатывал в месяц не меньше двадцати пяти тысяч.
- И это только начало! – говорил он. – Нужна реклама. Чтобы люди знали, где найти антиквариат, или куда его сдать. Тут ведь несколько плюсов. – Антиквар по очереди зажал два пальца: – Во-первых, известный магазин можно удачно и быстро продать. Поверь, через годик его цена удвоится! Во-вторых, за этот самый год можно скопить тысяч сто! Понимаешь? Важно не лететь оголтело чёрти куда, а продумать всё. Подготовиться к долгому пути… Понимаешь?
Надя кивала.
Однажды она пришла ночью. Миша спросонья долго всматривался в дверной глазок. Отщёлкнул замки; толкнул дверь; проворчал, что не стоит ночью ходить по улицам; а потом замер. Лицо Нади – в крови. Разбухшие брови, налитые металлом щёки. Миша онемело разглядывал девушку; внутри у него что-то рвалось, перерождалось. Сон пропал. Тошно. Антиквару было неприятно, что в его прихожей стоит грязная, вымазанная в крови девка. Он был уверен, что Надя напилась. От неё пахло спиртом. Яблоко от яблони…
Надя упала на колени. Заплакала. Миша испугался. Хотел утешить её, но брезговал подойти – боялся испачкать пижаму. Стоял перед ней и думал, что нужно закрыть дверь. Во-первых, опасно держать квартиру настежь; во-вторых, ничего хорошего, если соседи проснутся.
Надя утихла. Дрожа, поднялась; ушла в ванную. Миша закрыл дверь; придётся отмывать раковину…
Лицо девушки взбугрилось. Мужчина подумал, что такие же лица у бомжей.
Надя пробовала обнять антиквара, но тот попросил сперва объясниться.
Девушка сказала, что из тюрьмы вернулся отец. Напился. Начал приставать, а потом избил. Бил долго; по лицу. Он ослаб из-за выпитого; иначе, верно, до смерти изуродовал бы. Мать была рядом, кричала. Она тоже была пьяной. Отец смеялся и поливал Надю водкой. Потом уснул. Девушка убежала из квартиры.
- А ты… ты пила? – спросил Миша.
Надя пыталась что-то ответить, но не могла. Опять заплакала. Тошно смотреть на неё. Дочь своих родителей. Что он в ней нашел? Мерзкий запах алкоголя…
Надя скулила, бормотала… Миша заскучал; вспомнил о найденном на антресолях шахматном наборе. С одной стороны, его нужно отнести в раздел игрушек. Но с другой – фигуры были посеребрены, значит, его следовало отнести в раздел драгоценных поделок. Все фигуры аккуратно выточены. Ручная работа… Надя наклонилась; соскользнула на колени. Дрожит. Подползла к Мише. Тот отстранился к столу. Сдавил в кулаке загривок клеёнки – по ней растянулись морщины; стоявшая рядом ваза с пластмассовыми розами пошатнулась, но не упала.
- Мишенька… Мишенька… Не могу я… – Надя обняла его ноги.
Тело её тряслось, изрывалось. Голос разбрасывал слова дёргаными интонациями. Девушка умоляла сейчас же уехать из города. Говорила, что могла бы жить с Мишей, что она уже три месяца, как совершеннолетняя. Пыталась сказать что-то про отца, но тут голос её делался особенно взвихренным; стонала, вскрикивала. Миша чувствовал, как широкий, колючий камень изнутри вылупляется к горлу. Мужчина задыхался. Глаза растянулись мокрой плёнкой. Лицо исскребал жар. Миша напрягался, давил в себе слёзы. Только не плакать! Всё сильнее выкручивал кулаком клеёнку. Дёрнул. Ваза упала на стол. Покатилась, оставляя цветы; грохнула на пол, но не разбилась. Миша давил локтями спинку стула. Никогда прежде он не знал столько нежности к этому ребёнку – беззащитному, измученному поганой жизнью. И была в нём злость. Убить, уничтожить отца. Заботиться о ней… Сделать всё, чтобы личико, её светлое личико… Миша закрыл глаза. Разбить тело о твердь! Криком издёргать в лоскуты своё горло! Бежать, бежать! Сердце выколачивало грудь. Сознание Миши наполнялось чем-то чуждым, прежде не испытанным; это что-то могло безвозвратно преобразить его. Нужно только дотянуться, ухватиться, понять. Но тут антиквар подумал, что из-за Надиных криков проснутся соседи. Не хватало, чтобы они потом пожаловались… Могут ещё милицию вызвать – подумают, что тут кого-то убивают… Внутри всё оборвалось тишиной.
Дыхание успокоилось. Сердце утихло.
Миша вытер с глаз влагу.
Он пробовал утешить Надю. Объяснял, что нужно пойти в милицию. Что сейчас не время говорить о путешествиях. Что не может Надя жить с ним, так как соседи наверняка выскажутся против этого – ведь он старше её на девять лет. В любом случае, сперва нужно пойти в милицию. Написать заявление на отца. На мать.
Антиквар ходил по комнате. Он не смотрел на Надю - ему были неприятны синяки и кровоподтёки.
Девушка просидела у него до рассвета. Ушла, не прощаясь. Больше её Миша никогда не видел.
Ему теперь нравилось вспомнить о Наде. Ведь она была его единственной подругой. Мужчина представлял её детское личико, её тонкие пальчики и улыбался. Хорошая была девушка. Жаль, что у неё не хватило терпения. Если бы Надя подождала ещё годик, он бы обязательно продал магазин, и они бы отправилась в Зимбабве. Или на Фиджи. А так…
Миша вздохнул. Огляделся. Вспомнил о том, как ловко разобрался с китайскими вазами, и улыбка его растянулась ещё больше; потом мужчина вовсе рассмеялся:
- Да… Хорошенько я…
Он заглянул в журнал продаж, чтобы ещё раз сосчитать заработанные на вазах деньги. Двадцать две тысячи рублей. Прелесть! Затем снял очки, протёр пальцами веки и вновь по порядку рассказал себе всю историю этого числа. Двадцать две тысячи. Мише особенно нравилась концовка, однако он не торопился и говорил по порядку.
Началось с того, что пришла горничная Александра Николаевича. Узбечка. Красивая женщина; только нос кривоват. Она принесла вазу. Китайскую, бело-синюю, с забавными мудрецами. Просила за неё десять тысяч. Глупая. Думала, что выкрала у хозяев древность какую. Миша её купил. За две тысячи. Думал потом всучить кому-нибудь за четыре (нужно только сказать, что это – точная копия известной, но сейчас утерянной вазы: «Поскольку оригинала нет, считайте, что она у вас будет стоять единственная в своём виде и, значит, - ни чем не хуже оригинала»; покупателям нравились такие слова).
Но история вазы не окончилась перепродажей…
На следующий день пришла Анна Георгиевна. Женщина, надо сказать, особенная. Аристократка. Узкое надменное лицо, тонкие пальцы с длинными крашеными ногтями… Миша решил, что Анна Георгиевна ищет очередную безделицу. Она любила прикупить золотой подсвечник или старую иконку в серебряном киоте – у неё по такому поводу и крестик был на груди. А грудь-то… Такая мягкая, нежная, в тесном декольте… Женщина, однако, в этот раз по сторонам не смотрела. Попросила сделать ей вазу. Как удивился Миша, увидев по фотографии, о какой вазе был разговор! О той самой, что тогда стояла у него под столом! Хоть сразу доставай. Тут, конечно, была любопытная история…
Женщина ушла; Миша переложил вазу в сумку, выпил чаю. Собрал портфель – нужно было зайти в Энергосбыт, заплатить за свет. Едва он прошёл между шкафами, едва поднялся на первые ступени лестницы, как дверь в подвал отворилась – звякнул колокольчик. В антикварную вошла узбечка – горничная Анны Георгиевны. «Уж не за вазой ли прибежала, дорогуша?» - подумал Миша. Женщина, спустившись, протянула ему две тысячи:
- Верните мне вазу.
«Какая прелесть… Вот так история...» Антиквар отступил к шкафу. Поддавил по носу очки; провёл ладонью по лысине.
- Вазы нет. Я её продал.
Помолчав, Миша добавил, что торопится, шагнул к лестнице. Женщина вскрикнула. Заплакала, запричитала.
Разговор был долгим, если можно разговором назвать нытье горничной и краткие ответы антиквара. Гульнара, кажется, намекала на что-то пошлое, но Миша сразу возмутился подобным словам.
Договорились о восьми тысячах. Миша обещал выкупить вазу (на деле – заказать её другу-гончару). Гульнара, вздохнув, призналась, что отдаст ему деньги, обещанные больной матери для операции. Миша не поверил; сказал, чтобы женщина приходила послезавтра вечером. Кроме того, забрал предложенные две тысячи – назвал их задатком.
Узбечка, отирая лицо платком, ушла. Миша вздохнул. Да… Отложил портфель. Энергосбыт подождёт. Сейчас – к другу-гончару. Заодно спрошу о заказанных на прошлой неделе глиняных фигурках. Взял сумку с вазой, вышел на улицу. Запер магазин. Заложил руки в карман и пошёл вверх по улице. Наконец, можно было всё обдумать.
Да тут к гадалке не ходи! Всё понятно! Гульнара обнаружила, что Анна Георгиевна встречается с любовником. У такой женщины наверняка есть любовник. Так вот. Гульнара обнаружила любовника… Миша усмехнулся; представил голую Анну Георгиевну, рядом с ней – мужчину. Их тела, их кожа… Гульнара всё видела. Антиквар сплюнул.
Прошёл вдоль аптеки, свернул на другую улицу. Спустился во двор; пересёк его. Здесь на детской площадке часто ссорились и даже дрались пьяные. Мише нравилось за ними наблюдать. Но сейчас тут было пусто. На скамейке в ряд стояли несколько пивных бутылок.
Анна Георгиевна, ясное дело, испугалась, решила откупиться от горничной. Александр Николаевич не дурак. Убил бы жену. Ну, не убил бы, но выбросил бы из дома. Тут вопросов нет. Отдала узбечке всё, что было в кошельке, и предложила ей взять из спальни любую вещицу. Точно! Прелесть! Гульнара взяла вазу. Думала, что древняя. Принесла мне. Но, вот, зачем ей выкупать вазу?.. Любопытно – что же у них там происходит…
Миша вышел к стройке. Идти нужно вон к тому кирпичному дому с тарелками на крыше (перед ним ещё универмаг синий и три тополя).
Антиквар поднялся на пятый этаж. Он уже тогда решил, что закажет не одну, а три вазы. Пригодятся.
Гончар долго спорил о цене. Согласился сделать всё за двенадцать тысяч. Затем спорил о сроках – это было обычной последовательностью в его разговорах с Мишей. Договорились, что первую вазу он сдаст послезавтра, днём.
Жужжит вентилятор.
Антиквар зевнул. Прежде чем продолжить историю, нужно было выпить чаю. Ведь окончание было не менее забавным, чем начало: Анна Георгиевна пришла на день позже назначенного времени – вечером; ей не хватило двадцати минут, чтобы встретиться с Гульнарой. Но – сперва чай.
Едва Миша включил чайник, на входе в магазин звякнул колокольчик. Пришлось вернуться за стол.
Тишина. Шелестит вентилятор. Тикают часы. Шорох шагов между полок. Женщина. Пожилая. Лет… шестидесяти.
Гадать о том, какой пришёл покупатель, было излюбленным развлечением антиквара. Он соревновался с собой в предсказании пола и возраста идущих от лестницы людей. Для этого вёл отдельную тетрадку, где в два столбика записывал победы и поражения: выдав первому столбику каждую чётную попытку, а второму – каждую нечётную. За эти годы антиквар хорошо узнал людей, и теперь нередко оказывался прав в своих предположениях.
Точно! Женщина. Не больше шестидесяти лет.
- Здравствуйте! – улыбнулся Миша и черкнул галочку в правую колонку. Прелестно… Скоро сравняемся…
Женщина кивнула, посмотрела по сторонам.
- Страшно у вас тут.
- Это почему же? – удивился мужчина.
- Мне нужно что-нибудь подарить сыну, - громко, будто подозревая в продавце глухость, произнесла женщина.
-Что же вы хотите ему подарить? – Миша оглядел покупателя. Жёлтая курточка. Чёрная сумочка. Коричневые брюки.
- Не знаю. Тысяч на десять. Не больше.
Миша долго не думал. Достал из-под ног вазу. Китайскую, с мудрецами. Ещё две лежали на складе.
- Вот, - промолвил он почти торжественно. Вентилятор отчего-то шумел всё громче.
- Что это?
- Ваза.
- Нет. Что за шум? – женщина опять посмотрела по сторонам.
Миша прислушался. Вентилятор теперь шумел так, будто разросся до небольшой турбины… Антиквар растерялся. Как… Чайник!
- Это чайник!
- Чайник?
- Да. Я хотел выпить чаю. Включил…
- Понятно…
- А это вот… то, что вы хотели, - Миша бережно провёл пальцами по бело-голубому рисунку.
- Это десять тысяч? – спросила женщина. Достала из сумки очёчник. Сумку сдвинула к локтю. Надела очки; нахмурившись, принялась рассматривать мудрецов.
- Это шестнадцать тысяч.
- Я же ва…
- Но для вас, это будет десять тысяч.
- Это почему же? – усмехнулась женщина.
- Потому что у меня с прошлой пятницы началась распродажа древних ваз.
- Она древняя? Страшные какие… Это у них косички что ли?
- Это – копия.
- Подделка?! – женщина теперь разглядывала Мишу.
- Настоящая ваза утеряна. Она стоила больше миллиона. А это – точная копия. Поскольку оригинал исчез – вы наверняка читали об этом в газетах – то эта копия, можно сказать, стала оригиналом по наследству.
- У него этих ваз – до чёрту… Куда ему… За восемь отдадите? – женщина убрала очки. Достала кошелёк.
- Поймите, я ведь и так…
- Ладно. Вы только ей снизу наклейку пришлёпайте.
- Что, простите? – Миша смотрел на раскрытый кошелёк. В нём лежали голубенькие и бардовые. Сколько же их там?!
- Наклейку, говорю, пришлёпайте. Напишите, что эта ваза стоила двадцать шесть тысяч.
- Двадцать шесть тысяч? – улыбнулся Миша.
- Да.
Когда женщина ушла, антиквар вписал в графу дохода ещё десять тысяч рублей.
С ума сойти! Миша качал головой. Хотелось рассказать кому-нибудь об этой истории. У него не было друзей. Жаль. Сейчас они бы пригодились. Антиквар решил навестить тётю. Он не видел её несколько лет. Придётся выслушать жалобы о здоровье – у неё всегда одна тема для приветствия; потом уж можно будет рассказать ей об этих вазах… Надо же! Миша улыбался. Он был счастлив. Подошёл к чайнику. Да… Такое не часто случается. Вот ведь… Миша в задоре толкнул коленом табуретку. Та качнулась, но не упала. Мужчина давно не знал подобного довольства. Нет! Нельзя откладывать. Сегодня же поеду к тёте… Сейчас же! Но… нет; лучше дождаться понедельника; не хотелось терять покупателей, а в понедельник их всегда мало…
Размешивая в чае сахар, антиквар решил рассказать себе эту историю заново. Только теперь – с подробностями.
Нарушая хронологию, он вспомнил, как к нему недавно пришла Ксюша – двоюродная сестра Нади. Лет десять назад она работала маляром. Забавно… всё представлялась художницей, рисовала, бегала по галереям, а потом – в маляры. Хорошее художество. Трижды пробовала поступить в училище. Говорила, что какой-то преподаватель придирается к ней; Миша ей не верил; видал он её мазню… Так или иначе, маляром она была неплохим. Миша приглашал Ксюшу красить в магазине потолок, а потом познакомил с Анной Георгиевной – они с мужем только купили дом. Ксюша устроилась к ним малярничать. Уже тогда женщина два или три раза приносила антиквару поделки, которые он сам ранее продавал Анне Георгиевне. Смеху было. Воровка, что сказать. Но ему-то какое дело? После этого Миша не видел её несколько лет. В прошлом году Ксюша пришла к нему с серебряной статуэткой. Женщина повзрослела, приоделась, надушилась. Уж, верно, оставила малярство. Чем же она теперь занималась? Серебряная статуэтка была из дома Анны Георгиевны – тут к гадалке не ходи. Но по какому поводу Ксюша туда ходила? Не удивлюсь, если она нанялась малярничать в постели Александра Николаевича…Что Ксюша, что Надя, что их родители – вся семейка одинаковая…
Когда на днях Ксюша вновь спустилась к антиквару, тому пришлось до боли сдавить зубы – иначе он бы непременно рассмеялся. Ведь женщина принесла ему китайскую вазу! Они там точно с ума посходили! Только и бегают к нему – то купить её, то продать… А потом… потом Мише пришлось напрячь живот и до боли сдавить себе указательный палец – такой силы поднимался смех… Ксюша попросила за вазу сто тысяч; сказала, что она принадлежит династии Синь… Умора! Интересно, она это сама придумала? Антиквар ответил ей, что вазу эту не купит, так как она – подделка. Кроме того, сказал, что фарфоровых ваз династии Синь не существует, так как о фарфоре в те времена никто не знал. Даже открыл ей в книге по антикварному делу соответствующую страницу. Ксюша не поверила. Кричала. Угрожала. Умоляла. Потом начала торговаться. Снижала цену сперва по тысячи, потом по пять тысячи, наконец – по десять, пока не предложила купить вазу за две тысячи. Миша согласился. Фарфор всё-таки.
Но… Нет! Миша мотнул головой. Всё по порядку! Начнём с того, как пришла горничная.
Антиквар сел на стул. Поставил перед собой чашку. От чая вихрился пар. Тикали часы. Шумел вентилятор.
- Пришла, значит, ко мне узбечка, - начал мужчина вслух…


8.

- Анют, передай хлеб. Спасибо.
- Так вот. Решили они фонтан себе поставить.
- Зачем?
- Как зачем!? Красиво же… Так вот, начали они землю долбать, каналы рыть, трубы прокладывать. Сам фонтан привезли.
- Дай мне масло. Спасибо.
- А фонтан большой, метров пять. На скале сидит русалка, и у неё отовсюду струи, значит, летят.
- Прямо-таки отовсюду, - улыбнулся Александр Николаевич.
- Ну тебя! – Валентина Петровна махнула рукой. Перемешала в тарелке рагу, попробовала. Пришлось ещё солить. – В эту же ночь у них дом сгорел. Всё погибло! – Женщина опять махнула рукой. Снова попробовала рагу. Вот теперь хорошо. Узбечка готовит неплохо, только соли мало сыпет. – Понимаешь?
- Понимаю.
- То есть всё сгорело! А у них-то там до чёрту всего было! – Валентина Петровна засмеялась гортанным гулким смехом. Анна Георгиевна улыбнулась, глядя на тещу. – Фонтан один остался. А у них там и картины, и фаянс и серебро… Чего только нет! Всё сгорело. Милочка! – женщина обратилась к Гульнаре. – Принеси-ка мне чаю.
- Сейчас, – горничная кивнула и заторопилась на кухню.
Коля включил телевизор. Разговор за столом стих; все прислушались к голосам ведущих. Один канал рассказывал о продолжавшейся в Ливии войне. Другой – о торговле девушками на Востоке. Третий перечислял совершённые вчера преступления. Коля, цокнув, переключил дальше. Но там и вовсе была передача о девушке, которую отец несколько лет держал в подвале гаража. Отец работал электриком; пил запоями. Его и раньше судили. Известно, что когда девушке…
- Бред! – Коля выключил звук.
- Ничего нормального показать не могут, - вздохнула Маша.
- Ну их… Всякую ерунду несут! – махнула рукой Валентина Петровна и тут же промолвила: – Теперь, значит, один фонтан и стоит. Смешно смотреть.
- А хозяева?
- А им чего? У них ещё два дома. В другой уехали. Так что смотри мне!
- Чего? – удивился Александр Николаевич.
- Чтобы никаких фонтанов, а то ведь тоже сгорите тут! – Женщина притворно сплюнула три раза и постучала по столу костяшками. Все рассмеялись.
Маша склонила голову Коле на плечо. Тот поцеловал её в лоб. Молодые о чём-то перешёптывались, улыбались. Анна Георгиевна ела и поглядывала на семейные фотографии в золочёных рамках.
В комнате пахло лавандой и свежестью леса. Шторы, стянутые шнуром, недвижно висели вдоль окон. Окна были закрыты. Работал кондиционер. Покачивалась привешенная к консоли фигурка. Вечер. Люстра светила всеми ягодками. Телевизор мерцал светлыми оттенками. Там по-прежнему рассказывали о девушке, которую отец прятал в гараже. Анна Георгиевна смеялась. Муж сидел напротив неё и, приподнимая брови, склоняя голову, указывал ей в сторону подставок. Там, среди прочих поделок, стояла китайская ваза. Бело-голубая, с мудрецами. Её сегодня в подарок принесла мать Александра Николаевича – Валентина Петровна. Женщина ещё с порога заявила, что ваза эта древняя, что куплена на аукционе. Наказала выставить её повиднее, чтобы можно было гордиться. Пришлось определить её на центральную подставку, где стояли разбитые предшественницы. Едва тёща ушла в ванную мыть руки, Анна Георгиевна и Александр Николаевич торжественно всунули в вазу пластмассовые розы, обнялись и рассмеялись; но смех удерживали тихим – их могла услышать Валентина Петровна. История действительно получилась забавной.
- Ничего, – шептал мужчина. – Мы эту вазу как-нибудь передарим моему знакомому. Она ему приглянулась… – Сказав это, зажмурился, прикрыл ладонью лицо; сдавленный смех был похож на слёзы.
В гостиную тогда вошла Гульнара. В руках у неё был графин с водой. Горничная увидела вазу. Вздрогнула. Графин выпал из рук. Глухо упал; не разбился. Вода прыснула сотнями брызг, а потом, булькая, выпросталась на ковёр. Александр Николаевич, не удержавшись, расхохотался. Сквозь громкий смех и слёзы он говорил горничной:
- Гуля… Что? Не ожидала… возрождения?.. Только ты… маме не говори…
Женщина кивнула. Подняла графин. Шёпотом извинилась. Ушла за тряпкой – протирать ковёр.
Семья сидела за столом. Ужинали. Все были довольны. Смеялись, радовались. Сыты, спокойны, счастливы. Шутки, истории, улыбки.
Синяк у Маши почти сошёл; припудренный, он и вовсе был незаметен. Девушка ластилась к Коле; о чём-то шептала ему. Юноша, довольный, усмехался.
Валентина Петровна задумала расспрашивать Гульнару об Узбекистане. Горничная, улыбаясь, рассказала о родном городе, о радушие и порядочности соотечественников. О матери, об отце, которым она звонила каждую неделю. Отец звал её с Арифчиком домой. Но Гульнара считала, что им лучше оставаться здесь. В Узбекистане хорошо, но там зарплата плохая… Валентина Петровна уговорила узбечку сесть рядом на стульчик и подробнее говорить о своей родине. Горничная, довольная таким вниманием, рассказывала о светлых водах Амударьи, о затенённых лежаках в чайхане, о красивых мечетях, о шумных рынках. Тёрла руки о фартук, поглядывала на вазу и думала, что сегодня, как и в прошлый раз, Валентина Петровна, быть может, даст ей на прощание тысячу – «для мальчика». Нужно только чтобы Ариф вышел с ней попрощаться.
Ариф сидел на лестнице; прислонив голову к балясинам, наблюдал за ужином.
Глаза его были тёмные, но спокойные.
К нему из гостиной вперемежку приходили звуки смеха, слов, восклицаний, но он им не внимал. Мальчик прислушивался к тому, как внутри него живёт грусть.
Ему было тихо и пусто.
Он только изредка отвлекался от грусти – чтобы подумать о новой вазе. Откуда она могла взяться?