?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Поделиться Next Entry
Федор Ошевнев (Ростов-на-Дону). «Трехлитровая» жена (окончание)
aesthetoscope
К сочинительству Алексей пришел на втором курсе. Можно сказать, совсем случайно. Тогда в военном вузе объявили конкурс на создание гимна училища, «наиболее ярко и правдиво отражающего специфику и героику профессии офицера, традиции Вооруженных Сил России, а также преемственность поколений защитников нашей необъятной Родины»… В общем, что-то в духе заслуженно подзабытого метода социалистического реализма. Нартов и за перо-то взялся разве что за компанию с лидерами своей группы, и в итоге у него родились следующие четверостишья:

Мы, гесеэмщики, воины тоже,
Армии нашей частица родной.
Служба у нас на другие не похожа,
Но по-любому главнее любой.

Мы мирный труд Отчизны охраняем,
Страны огромной мы – надежный щит,
И хоть мы сами, признаем, не летаем,
Без нас самолет не полетит.

Масла с горючим – как кровь для человека,
Для всяких войск всегда они важны,
И пусть пройдет не меньше чем три века,
Мы снова будем в армии нужны!

Варианту Алексея сослуживцы прочили первое место. Но компетентное жюри (начальник училища, генерал, плюс четыре полковника, в число которых входил и имеющий филологическое образование) решило-таки отдать пальму первенства поэту-профессионалу, которого подрядили для подстраховки: а вдруг из курсантов никто ничего путного не родит?
Мэтр свой гонорар честно отработал, хотя предъявленный им текст оказался пусть и правилен со всех сторон, но написан без душевного тепла, легко угадываемого в сочинении Нартова. Однако тому попеняли на неточность рифмы, сбой ритма и сомнительное сравнение. Впрочем, единогласное второе место – тоже неплохо. Что и подтолкнуло будущего офицера пополнить ряды служителей музы Евтерпы, поскольку и в дальнейшем он сочинял стихи единственно военно-патриотической тематики.
Итак, добыв с полки заветную общую тетрадь, куда переписывались беловые варианты новых произведений, Алексей смущенно прокашлялся и, сначала робко, а потом все больше воодушевляясь, стал декламировать их гостье, которая восторженно прослушала содержимое тетради от верхней крышки и до последних, пока чистых листов. Еще бы: лично ей никто никогда в жизни не читал собственных стихов! А классическую поэзию она уважала. Особенно Есенина и отдельные вещи Бунина (скажем, то же «Слово»): в детдоме преподавательница русского языка и литературы свой предмет и знала и с неослабевающим интересом преподнести умела…
Нет, конечно, так или иначе прославляющие армию и пропагандирующие военную профессию стихи Нартова всякий изощренный литератор забраковал бы на корню, обвинив в неумеренном пафосе, беспомощности стиля, менторстве, обилии штампов, а уж по части теории стихосложения вообще бы разгромил. Но Марина уловила в услышанном в первую очередь сильные, а порой даже поразительные по искренности чувства.
– И это все ты сам? – задала она риторический вопрос, когда Алексей наконец бережно закрыл толстую тетрадь в ярко-красном переплете.
– Разумеется.
– Ой, какой же ты, однако, молодец!
– Скажешь тоже…
– Нет, правда! Вот никогда бы не подумала…
– Эй, шалава! Да ты точно совсем обнаглела! А ну, бегом в дом, к плите! Я жрать хочу! – заорал проспавшийся Борька, возникший на пороге флигелька, и с появлением в дверном проеме небритой оплывшей физиономии разом канула в небытие вся романтическая обстановка домашнего литературного утренника.
На какую-то секунду наступило напряженное молчание. Нарушил его опять-таки Борька:
– Ну, так… Если сейчас, с-сука, домой не пойдешь – вон Бог, а вон порог! Можешь к Спиридонихе уматывать, только с концами! Безвозвратно! В ногах потом будешь валяться – не приму! А ты, Лешка, начинай другое жилье подыскивать. Таких наглых квартирантов… да за любую цену не потерплю! Ишь, голубки какие, сидят друг против друга, воркуют! А сами, может, уже и переспали… Ну? Чего языки в ж… позасовывали? Нечего сказать?
– Дурак ты, Борька, – не нашел ничего лучшего возразить Нартов. – Я ее и пальцем не тронул. Лучше еще поспи – может, тогда окончательно протрезвеешь.
– Я никуда не пойду, – заявила побледневшая Марина. – Если хочешь – можешь на развод подавать. Довольно ты моей крови попил… – И обидчиво поджала губу.
– Ой-ей-ей, «крови»! – передразнил Борька. – Я что, вампир, или как?
– Энергетический, – уточнил Алексей. – Я тебе уже говорил и повторяю: до каких пор бабу мучить по-пустому будешь? Другой бы жил да радовался: ведь красавица в жены досталась! (При этих словах Марина потупила взор и моментально покраснела, невольно затеребив кончик косы.) А ты со своей идиотской ревностью – и на абсолютно пустом месте!
– Молод еще меня жизни учить! – рявкнул Борька. – Тоже, красавицу нашел! А внутри она, может, настоящая баба-яга. И вообще… – Провоторов вдруг осекся, потом шагнул вперед, плюхнулся на свободный табурет, побарабанил пальцами по краю стола… И неожиданно заявил-предложил: – И вообще: раз она тебе так понравилась, гони три литра спирта на кон – и можешь ее забирать. Совсем. Сегодня же. Один хрен, я с ней все равно разведусь – так с паршивой овцы хоть шерсти клок. Годится?
– Ты… Да как ты… такое? Вообще язык повернулся? – возмутился Нартов, и от гнева у него аж дыхание перехватило, а кулаки туго сжались.
Борька глупо ухмыльнулся:
– Слабо?
Марина же бессловесно сгорбилась на стуле, и краска стремительно отлила у нее с лица – словно женщину резко ударили ножом пониже груди…
На этот раз напряженное, ничем не нарушаемое молчание воцарилось во флигельке на несколько секунд. Теперь его прервал Алексей:
– Я согласен.
– А-атлична! – хлопнул ладонью по столу «продавец» живого товара. – Когда и где бартер осуществлять будем?
– Здесь же. Сейчас на мотоцикле на службу смотаюсь и спирт привезу.
– Только смотри, чтоб неразбавленный.
– Обижаешь…
– Вы-ы-ы! – громко воскликнула тут Марина. – Меня-то спросили? Или почему так? Торгуетесь? Да я вам что – вещь какая дешевая?
– Гы-ы-ы! – осклабился Борька. – Достоинство прорезалось? Позднова-ато…
– Успокойся, пожалуйста, – подскочил к Марине и сжал ее ладони в своих Нартов. – Ты мне на самом деле давно нравишься. С самого первого дня, как увидел. Пойдешь за меня замуж? Я серьезно! А с ним, – и Алексей кинул гневный взгляд на обалдевшего Борьку, который тупо, с раскрытым ртом слушал признание постороннего в любви своей жене, – пропадешь ведь!
– Ты… на самом деле? Не шутишь? – прошептала Марина.
– Да! То есть нет, конечно, какие шутки! Тьфу, сам себя запутал! – мотнул Алексей головой. – Повторяю: я тебя люблю, и выходи за меня!
– Я не против, – еле слышно произнесла Марина.
– Тогда вставай, со мной поедешь, – предложил Нартов. – Я тебя с ним наедине не оставлю: неизвестно, что спьяну выкинет.
– Э-э-э, так дело не пойдет! – как-то вяловато запротестовал Борька. – А вдруг вы на пару смоетесь?
– Куда? – искренне удивился Алексей. – У меня же тут все имущество.
– А кто тебя знает? На дурничку-то, говорят, и соль сладка…
Мужики попрепирались еще маленько и сошлись наконец на том, что сейчас Марина самостоятельно идет к тетке, а минут через десять Нартов на мотоцикле выезжает за спиртом.
Так и сделали. Офицер отсутствовал минут сорок, и куривший на ступенях веранды Борька уже начинал терять терпение. Но вот с улицы послышался усиливающийся стрекот мотоциклетного мотора. И – урра! – Алексей протягивает «купцу» две полуторалитровых пластиковых бутылки из-под минеральной воды, под пробки заполненные прозрачной жидкостью.
– Девяностовосьмипроцентной крепости, – счел нужным уточнить Нартов.
– Годится! – одобрил Провоторов товар, проинспектировав его на вкус. – Можешь забирать эту голодранку!
– Расписку напиши, – вдруг потребовал Алексей. – А то выхлестаешь все, а как протрезвеешь – начнешь орать, что ничего не помнишь.
– Га-га-га! – совсем развеселился Борька. – Тебе, может, и свидетелей еще позвать?
– Было бы неплохо, – тут же согласился офицер.
– А эвон как раз шагают… Парочка – кулик да гагарочка, – углядел Провоторов с высокого крыльца двух подвыпивших мужиков, обретавшихся по соседству, на том же квартале. – Э-э! Рули сюда, магарычевое дело!
Приглашенные в свидетели – доходяга Венька Герасименко, по прозвищу Мумушка – сложное производное от изначального Герасима Муму, – и медвежковатый Иван Сыромясов, больше именуемый собутыльниками как Сыромяс, – находясь в достаточной степени опьянения, поначалу не могли взять в толк, что за документ им предстоит завизировать. Потом все-таки поставили свои закорючки ниже подписи Борьки. Алексей внимательно прочел расписку.
«Я, Провоторов Борис Петрович, отдаю Нартову Алексею Александровичу свою жену Провоторову Марину за три литра спирта. Навечно. Обещаю своими претензиями обоих больше не тревожить».
– Ну, все? Доволен? – уточнил нетерпеливый «бартерщик». – Вот и ладушки. А то нам праздник спрыснуть давно пора. Про-фес-сиональный! Только ты, Сыромяс, поперед за кваском сгоняй: у твоей бабы самый классный, ей-ей. Уважаю! А мы тут пока с Мумушкой сальца подрежем да капустки изымем из погреба… А ты вали, вали, лейтенант, пользуйся… объедками с барского стола! На хрена она мне теперь сдалась – голодранка, пройденный этап! Вот выпью – и весь гардероб ее подпалю! И перину! А больше у нее и нет ничего! Уразумел? Развод и девичья фамилия!
Алексей сжал скулы, нервно сглотнул, но желание двинуть хозяину домовладения в рожу переборол. Выкатил мотоцикл со двора, завел. Уезжая, услышал в спину:
– Скатертью дорога!
Борька пил вусмерть четыре дня подряд. Сначала с приятелями, позже в одиночку. Весь спирт подчистую оприходовал. Про работу, понятно, напрочь забыл. Какое там – он и во двор-то выходить перестал уже на вторые сутки.
Главное – и дядька нашего запойного горе-героя еще в понедельник с утра в столицу подался: глобальные вопросы по СПК решать. А из Москвы, поразмыслив, уж заодно и в Санкт-Петербург махнул. Так что некому оказалось алкаша авторитетно к порядку призвать. Нет, конечно, бригадир домой к прогульщику дважды ездил. Полюбуется на изрыгающее матерные ругательства нетрезвое тело, плюнет – и отбывает несолоно хлебавши. А на пятый день Борька с чугунной головой выполз наконец на крыльцо дома и узрел новый забор сплошной набивки, ограждающий флигель и кусочек двора. Позвольте, это еще что за дурацкие шутки?
Походил, ничего не понимая, вдоль грубо оструганных сосновых досок с треугольным верхом. Выглянул на улицу – еще сюрприз: в старом фасадном заборе вторая калитка появилась. Прямо перед флигельком. Запертая.
«Ах они мерзавцы! Отделились, стало быть, без моего ведома! – сообразил наконец Провоторов. – Как же, значит, я и не услышал даже? Ну, ничего, это гадство мы сейчас живо поправим!»
Притащил из сарая стремянку, запасся топором и с натугой одолел деревянное препятствие, спустившись вниз по деревянным же лагам.
Флигель был закрыт, да оно и понятно: середина дня, квартирант и стерва гулящая на работе оба. Подрубить заборные столбы, а потом завалить доски – и вся недолга. Будут знать, как посягать на частную собственность!
Вот только топор в ослабевших похмельных руках вел себя по-предательски. В итоге Борька едва не оттяпал себе пальцы на ноге, взмок и плюнул на шикарный замысел «ломать – не строить». С третьей попытки перелез на «свою» территорию, уселся на любимом месте – верхней ступеньке крыльца, выкурил последнюю сигаретку из мятой пачки «Примы». Потом на кухне прямо из банки похлебал огуречного рассола. Есть не хотелось. Хотелось похмелиться, но не было ни денег, ни желания тащиться в магазин на свинцовых ногах. Оставалось ждать. И поневоле – думать…
Около половины седьмого на мотоцикле подъехали Алексей и Марина.
– Э-эй! – осипшим голосом закричал им Провоторов. – А ну, подождите! – И заковылял через две калитки к флигельку.
– Побаловались – будя! – стараясь придать голосу твердость, заявил он. – Маринка, домой!
– Никуда она с тобой не пойдет! – отрезал Нартов. – Пропил ты ее! Променял! Или забыл уже? Вот она, копия расписочки-то! – достал он из нагрудного кармана форменной рубашки сложенный вчетверо стандартный лист. – Ознакомься. Можешь даже порвать. Или съесть – я их пять штук наксерил, не жалко. Ну! Читай! Тут и подписи свидетелей имеются.
– Дак это… – Про «бартер» Борька, как ни удивительно, помнил. Поморщился, по складам разбирая текст расписки. – Шутейно же все было… Ты чего? Жена она мне!
– А кто развестись грозил? И все вещи ее спалить? Слава Богу, кое-чего из носильного забрали, пока ты невменяемый четверо суток валялся. Перину, кстати, тоже. И паспорт – знаешь, на всякий пожарный…
– Ну… Чего по пьяни да в горячке не ляпнешь… Постой-постой… Это ж какой день сегодня?
– Четверг, однако, – с усмешкой отозвался Алексей.
– Брешешь!
– Собаки брешут! – с металлом в голосе отрубил офицер.
– Ладно, ладно, вырвалось… Маринка, ну хватит уже выпендриваться, пошли, а?
– Ни за что! – на резкой ноте вступила та в разговор. – Я от тебя только оскорбления да колотушки за все время имела! Да и взял-то ты меня как – помнишь? Только потом тюрьмы испугался – называется, «осчастливил»! А он – стихи свои читал! Знай: я уже заявление на развод подала! И согрешила, и не жалею, чтоб не зря меня изменами попрекал!
– Маринка-а-а! – вдруг в похмельной истерике взвыл Борька и бухнулся на колени. – Вернись, матерью покойной клянусь, и пальцем не трону!
– Нет! И вообще: скоро в полку общежитие офицерское откроют, так мы с Лешей сразу же туда уйдем! А ты хоть подавись своим особняком – мне он без надобности! В детдоме и малому радоваться приучили!
– В общем, уходи подобру-поздорову, – подытожил Нартов. – Нам еще ужин готовить да лечь надо пораньше, а то завтра на полеты в первую смену…
– Не имеешь права гна-а-ать! – запричитал Борька, с усилием подымаясь с колен. – Это моя земля-а-а! И флигель то-оже! Уходи са-ам! Сам уходи! А ее оставь!
– Алеша, поедем отсюда, – предложила Марина. – Ведь покоя не даст!
– Но куда?
– К тетке. Как¬-нибудь в сараюшке на старых одеялах перекантуемся. Ночи-то пока теплые – на удивление.
– Ладно. Только захватить с собой надо кое-чего.
– А как же я-а-а? – голосом обиженного ребенка вскричал Борька.
– А ты – сам по себе, – жестко ответила Марина и, брезгливо обойдя пока еще законного мужа, стала отпирать дверь флигелька.
Уезжали двое на мотоцикле под заунывно-угрожающие вопли третьего…
На следующий день в станицу вернулся дядька Бориса. Быстро вник в ситуацию и тут же помчался к руководству летного полка.
Дело лейтенанта Нартова скоропалительно вынесли на суд офицерской чести. Заместитель командира полка по воспитательной работе свою обвинительную речь построил, главным образом, на том утверждении, что помощник начальника службы снабжения горючим «украл со склада ГСМ три литра этилового спирта высшего сорта и использовал их для разрушения семейной ячейки общества».
Другие выступающие лейтенанту тоже пеняли, но все больше как-то несерьезно, пряча улыбку. Оживление сослуживцев вызвали лишь детали «бартерной сделки». Кто-то из зала высказался, что раз инициатором ее был именно Провоторов, значит, он-то и есть главный виновник конфликтной ситуации. Нартов же тут сбоку припека, пристяжная лошадка. Бориса в первую очередь судить следует! На что сразу получил из президиума отлуп – это не в нашей компетенции, и нечего съезжать с темы, а любой выкрик с места есть нарушение воинской дисциплины!
Впрочем, когда Алексей принародно и наотрез отказался порвать связь с Мариной, присутствующие неохотно согласились: да, наказать его, конечно, надо, но вот как? Зам по воспитательной озвучил мнение руководства: за поступки, дискредитирующие честь мундира Российской Армии, ходатайствовать об увольнении лейтенанта авиации Нартова А.А. из Вооруженных Сил. А стоимость похищенного спирта взыскать с виновного в пятикратном размере. Несколько офицеров высказались мягче: за предупреждение о неполном служебном соответствии.
Главный воспитатель полка взял слово вторично, продолжив с трибуны настойчиво гнуть свою, «принципиальную» линию:
– Мы не вправе поощрять аморальность! Разбить молодую семью! Похитить военное имущество! А самое страшное и печальное – он ведь до сих пор так и не осознал и не признал тяжести своих проступков! О чем тогда дискутировать? Вдумайтесь: покрывая вора и разлучника, вы проявляете элементарную и непростительную политическую незрелость! Уволить! Однозначно! По негативу!
И так-таки настоял на своем, заявив, что по полной программе будет разбираться с лицами, защищающими «двойного» преступника.
Упомянутое ходатайство требовалось утвердить «на самом верху», а посему Алексей временно продолжал службу. Ночевали они с Мариной пока у Евдокии Спиридоновны.
Борис же на работу так и не вышел. Целыми днями валялся на диване, на удивление трезвый, тупо смотря мимо работающего телевизора или – со ступенек веранды – в на редкость безоблачное небо. А потом застрелился в огороде из двустволки, подаренной ему дядькой в честь окончания срочной службы. Курок нажал большим пальцем ноги.
В горлышках двух пластиковых бутылок из-под «бартерного» спирта сотрудники милиции позднее обнаружили аккуратно скрученные бумажные листы. На первом из них оказалось короткое завещание, заверенное главой сельской администрации и датированное днем накануне суицида. Второй – записка следующего содержания: «Прошу в смерти моей никого не винить. Я продал жену за три литра спирта. Нет мне прощения, я это полностью осознал. Дом и все имущество оставляю жене. Никто меня не преследовал, из жизни ухожу добровольно».
Дядька покойного самострельщика рьяно пытался найденное завещание опротестовать. Переселившимся из флигеля в добротное жилье сразу после похорон племянника его вдове и ее любовнику угрожал, требуя уматывать с чужой территории. «И пока по-хорошему, а не то…» Для лучшей понятливости даже обещал подключить криминал. На защиту законной наследницы решительно встал капитан Богатырев. Завдетсадом тоже в стороне не осталась: районным функционерам на предпринимателя крепко нажаловалась.
Спустя полгода счастливая супружеская пара – у Марины к тому времени явственно округлился животик – наследство удачно продала и из станицы уехала. Предположительно на родину Алексея, на тот момент уже уволенного из армии. Где точно они теперь живут и кем трудятся, история умалчивает. Но хоронила Бориса и все поминки (после погребения, на девять дней и, соответственно, на сорок) организовывала именно его «трехлитровая» жена, как впоследствии окрестили Марину в станице.