Редакционный портфель Aesthetoscope (aesthetoscope) wrote,
Редакционный портфель Aesthetoscope
aesthetoscope

Давид Шраер–Петров (США, Бостон). Бюст Есенина. Повесть (окончание)

(в начало)

Маша ждала поезда на платформе станции Оредеж. Чуть поодаль стоял газик с потертой и местами залатанной брезентовой крышей. Шофер опирался на полуоткрытую дверцу машины, лениво покуривая папироску. Поезд остановился. Борис сошел из тамбура по железным ступенькам на платформу. Маша увидела Бориса и засмеялась, захлопала в ладоши безудержно, как ребенок. Даром что носила внутри себя их ребенка — Бориса и Маши. Она похорошела, как это бывает с молоденькими будущими матерями. «Боренька родной, приехал! Радость–то какая!» Борис не знал, что и делать с этой юной женщиной, матерью его будущего ребенка, который тоже его встречает тут же на плаформе, опустевшей после ушедшего поезда. Словно читая его мысли, Маша прижалась к его щеке, пригнув могучие плечи этого доброго великана по имени Борис, Боря, Боренька, Борюшка. Обхватила, пригнула, чтобы поцеловать в губы. «Я тебе, Машенька, подарки привез. Тебе и твоему отцу с матерью», — сказал Борис. «А мы стол накрыли. Родители с утра хлопочут. Отец дюжину бутылок накупил. А ты правда на мне женишься, Борюшка?» «А ты, правда, за меня пойдешь, Машенька?» «Пойду!» «Я тебе кольцо привез». Так они на платформе и поженились.
При полном согласиии Ильи была проведена генеральная уборка комнат. Любовь Ивановна выполнила эту главную веху в своем гениальном плане поселения сына Бориса с Машей и новорожденной девочкой, (в том, что девочка, они не сомневались!), которую в знак любви и преданности другу Илье и в память о его покойной матери собирались назвать Асенькой. Борис дважды наведывался в деревню Борщево не только ради посадки картошки, но и, главным образом, чтобы во–первых: расписаться с Машей в Оредежском ЗАГСе (отдел записей гражданского состояния) и во–вторых: присутствовать при вручении Маше — Аттестата об окончании школы–десятилетки. К счастью, одно событие совпало с другим. Маша ходила на девятом месяце беременности. Вместе с другими выпускниками и, конечно же, Борисом и своими родителями, она сидела в физкультурном зале школы–десятилетки, который был превращен временно в актовый зал. Борис держал молодую жену за руку. Маша едва успела получить из рук директора школы Николая Николаевича Веревкина — Аттестат, как почуствовала сильную боль в пояснице. Надо было спешить в Оредежскую больницу. Родилась девочка Ася. И вот Любовь Ивановна готовила комнаты Ильи к приезду сына с молодой женой и новорожденной внучкой.
Договорились, что Илья будет ночевать (в те дни, когда он не в мастерской Евы и не на дежурстве в отделении травматологии) в первой из двух комнат, которыми он владел в коммунальной квартире под номером десять дома номер один по Новосельцевской улице. Борис, Маша и Асенька поселятся в следующей — угловой комнате. Надо сказать, что Илья еще раз подтвердил, что он искренний настоящий друг, способный без промедления пойти на жертвы. Правда, после дежурств, научных исследований и посещения лекций и клинических занятий в медицинском институте у Ильи не было никакой устремленности, кроме как спать беспробудным сном.
Как это ни звучит цинично, мастерская Евы, расположенная в десяти минутах хода от медицинского института, очень подходила к сумашедшему графику жизни Ильи.
Итак, Любовь Ивановна подготовила жилище для молодой пары с новорожденной внучкой: Бориса, Маши и Асеньки. То есть, главным образом, навела порядок в обеих комнатах принадлежавших Илье Равину. Самым важным инструментом, как орган на сцене Филармонии (не берусь называть его частью мебели!), в этом оркестре домашних деревянных инструментов (столы, стулья, и прочая утварь и одежда) была круглая железная печь, вмурованная в стенку–перегородку между первой и второй комнатами. В первой из них, кроме печки, стояла железная кровать, на которой Илья спал, начиная со школьных лет. К другой половине стенки–перегородки была приставлена кушетка. К ней примыкал буфет с посудой. Между кроватью и кушеткой громоздился стол, за которым Илья занимался в школьные и продолжал заниматься в студенческие годы. В другой комнате стояла большая кровать, диван, книжная этажерка и круглый стол для праздничных обедов с приглашенными гостями, чаще всего, родственниками. Со смертью матери Ильи ничего подобного больше не происходило. У задней стены второй комнаты стоял шкаф, в котором хранилась одежда и лежали разные коробки с обувью или какими–то вещами, оставшимися от матери. Там же, чаще всего в беспорядке валялись вещи Ильи.
Не будем тратить время на более подробное описание поистине гиганстских усилий Любови Ивановны, которая потратила три дня в счет отпуска, чтобы вымести, вымыть, вытрясти и упорядочить верхнюю одежду, белье, посуду и прочее и прочее, пока в буфете, стоявшем в первой комнате, не обнаружила она парусиновый мешочек с пришитой на нем биркой, на которой тушью было написано: СОХРАНИТЬ! Крестьянским умом додумалась Любовь Ивановна, что это нечто важное. К тому же, она, наверняка, узнала почерк Аси Равиной. Она помнила этот почерк. В школьные годы сыновей Люба Рябинкина и Ася Равина отправляли Борю с Ильей вместе в пионерский лагерь. На рюкзачке Ильи было всегда каллиграфически четко написано тушью: Илья Равин. И передачи, которые они по очереди отвозили, всегда полуголодным детям, были подписаны тем же почерком. Она не стала заглядывать внутрь мешочка, а запрятала его в уголок нижней полки буфета — за обеденными тарелками. Между делом сказала Любовь Ивановна об этом мешочке сыну Борису. Ведь ему предстояло жить в комнатах Ильи, прежде — в комнатах покойной Аси Равиной. Предупредила, чтоб не выбрасывал, но и не мозолил глаза этим мешочком — Илье: «Зачем бередить затихшую рану?»
Как объяснить предательство предателю? Ведь предатель никогда не признается себе в том, что он совершил предательство. Чаще всего, находится тысяча оправданий в том, что предательство (таковым предатель даже и назвать свой поступок не решится) совершено ради какой–то светлой идеи.
Прошло три месяца, как Борис, Маша и Асенька поселились у Ильи Равина. Он забегал иногда домой, даже ночевал время от времени в первой из своих двух комнат, но чувствовал себя все основательнее и естественней в мастерской Евы. В тот запомнившийся день, из которого обозначилось несколько важных ростков сюжета, Илья позволил себе подольше нежится на тахте. Занятия начинались с 11 часов в онкологической клинике. Потом предстоял завершающий эксперимент на мышах. Животных облучали высокой дозой радиации и немедленно вводили внутривенно лимфоциты от здоровых мышей. Пересадка лимфоцитов должна была вернуть облученных мышей к жизни. Потом была лекция по госпитальной хирургии. В завершении всего нависало дежурство (до утра!) в травматологии. Ева давно попила кофе и «месила глину». Так Ева называла свою работу, предшествующую снятию копии в гипсе, а потом отливке в бронзу. Услышав, что Илья проснулся, она вымыла руки, скинула брезентовый фартук и, сбрасывая на ходу одежду, бросилась на тахту. Это была их общая привычка, уклад жизни, установившийся между Ильей и Евой, лежать рядом на тахте и неспеша, разговаривать о жизни, о предстоящих на день планах. Это была психологическая подготовка, что ли, к начинающемуся дню, который всегда разлучает их до ночи. И в то утро они сидели за чашкой кофе и утренними бутербродами: ломоть хлеба, голландский сыр, докторская колбаса, и разговаривали. Настроение у Евы было глухое, осеннее. «Ты спрашиваешь, Ильюша, что со мной? Тоска подступает, сама не знаю откуда и почему». «Чего бы ты хотела больше всего на свете?» «Ты знаешь, Ильюша (ей нравилось повторять его имя Ильюша), как ни странно, я все время вспоминаю о разговоре, в первый вечер нашего знакомства. Вы с Борисом вторглись ко мне. Ты еще тогда повредил ногу…» «Ну, конечно! В тот вечер я оступился, подвернул ногу, а заодно влюбился в тебя, Евочка!» «Да, ты смешной! За это я люблю тебя, Ильюша. Ну, а если серьезно. Ты спрашиваешь, почему я загрустила? Наверно, немного устала. Да и с бюстом Есенина что–то не получается». « А что говорит С–кий?» — нетерпеливо перебил ее Илья. «Он видит, что я делаю неверно. Он прав. Я сверяю свою работу с сохранившимися фотографиями и не вижу внутреннего сходства. Сверяю с посмертными масками поэта, не вижу внешнего сходства. А где ошибаюсь — не знаю!» Илья отхлебнул глоток кофе: «Может быть, на некоторое время тебе лучше отстраниться от старого учителя? Или что–то в этом роде. То есть, тебе Евочка, надо уйти из зависимости от его нынешних идей и вернуться к развитию прежнего долагерного стиля?» «Да, это был пик творчества С–кого! Кстати, помнишь тогда, в первый вечер, ты рассказывал о каком–то бюсте, который был нечаянно разбит?» «Да, мама разбила бюст Есенина. Но осколки не выбросила. Почему–то хранила. Это я точно помню». «А ты … не мог бы ты найти эти осколки?» Илья был настолько влюблен в Еву, что готов был выполнить любое ее желание. Он прикинул, в какой из ближайших дней удасться ему сгонять в Лесное, в свой дом, в свои комнаты, чтобы найти околки бюста, хранившиеся его матерью. Как будто бы она предчувствовала, что когда–нибудь осколки понадобятся сыну.
В ближайший свободный от экспериментов и дежурств вечер Илья отправился к себе домой в Лесное. Замечательной (в том смысле, что исключительной) чертой времени тоталитарного социализма было почти поголовное отсутствие личных телефонов. Очень редки были даже телефоны коммунальные. Без телефонов жизнь была полна неожиданностей. Не было телефона ни у Бориса Рябинкина, ни у Ильи Равина, ни даже в коммунальной квартите, две комнаты которой принадлежали Илье Равину. Так что предупредить Бориса о своем предстоящем визите Илья не успел. Да и зачем было кого–то предупреждать? Ведь он ехал за осколками гипса к себе домой. Илья нащупал ключи. Он вошел с лестничной площадки в квартиру, прошел через кухню, поздоровался с соседками, варившими свои бесконечные щи да кашу, постучался в свою собственную дверь, приоткрыл ее и услышал тихий голос Маши, убаюкивавшей во второй комнате Асеньку. Молодая мать настолько глубоко ушла в свое состояние, когда физиология и анатомия (форма и функция) матери и младенца сливаются друг с другом, что не заметила и не услышала прихода Ильи. Он тоже решил ее не тревожить. Илья знал, что и где искать. Ступая, как опытный детектив или грабитель, Илья пересек первую комнату, подошел к буфету и распахнул его дверцы. Теми же мягкими движениями рук, которые присущи сыщикам, экспериментаторам и взломщикам, Илья нашарил за большими фарфоровыми тарелками мешочек, содержавший некие угловатые кусочки. Он вытащил мешочек и прочитал надпись, выполненную каллиграфическим почерком его матери СОХРАНИТЬ! Если его замысел окажется верным, это было то, в чем так нуждалась Ева. А как же старый учитель С–кий? А как же воля матери сохранить осколки бюста Есенина как есть? Или существует нечто, о чем Илья не знал и даже не мог догадаться? И, поэтому, мог ли он ждать еше?! Это нечто руководило его решительными и мягкими движениями.
Читатель вправе усомниться, так ли невозможно было связаться по телефону? Конечно нет! Илья и Борис знали, что в случае крайней необходимости можно было позвонить (и они иногда звонили) Илье — в лабораторию иммунологии, а Борису — в экспериментальную мастерскую. Илья это сделал, вернувшись в студию Евы. Он позвонил Борису, который (повезло!) оказался в экспериментальной мастерской доводя до ума свой велосипед с воздушной турбинкой. «Как там мои?» — с отцовской гордостью и дружеской наивностью выкрикнул Борис в трещавшую металлическими скрежетами трубку. К своему стыду, Илья ничего толкового ответить не мог, послав по телефонным проводам банальное (даже в тогдашней России): «ОК! Не хотел их будить». И добавил: «Я забрал один мешочек, принадлежавший моей маме». На что Борис отозвался разменной монетой: «ОК!»
С этого дня Илья с Евой стали заговорщиками, что еще раз подтверждает весьма относительную разницу между добром и злом в толковании человеческой морали. Полулегально забрав мешочек с осколками гипса, Илья, мягко говоря, преступил мораль. Но ведь поступал он так ради возлюбленной Евы, что оправдывало его действия. Все это относится в равной мере к Еве, которая преступала мораль ради искусства.
Через два–три дня, дождавшись возвращения Ильи из института и накормив его традиционным блюдом — сосисками с макаронами, а потом напоив компотом из сухофруктов, Ева несколько издалека повела разговор: «Ты прости , Ильюша, что я не даю тебе покоя с этими осколками предполагаемого бюста Есенина. Но ты взялся помочь мне, и я должна рассказывать, как идет дело с этим мешочком». «Это не то, что тебе нужно?» «Не сердись, Ильюшенька. Наверняка это единственное, что ты нашел, но…» «У тебя какие–то сомнения, Евочка?» — спросил Илья начиная злиться на самого себя, что ввязался в эту историю, которая чем–то царапала его представления о чести. И хотя ко всему привыкаешь, преступать через свои собственные представления о правилах социальной игры — самое неприятное занятие. Ева это мгновенно заметила. Она постепенно научалась следить за сменой эмоций возлюбленного и регулировать их своим изощренным умом и врожденной ласковостью. «Ты видишь, Ильюша, я придумала использовать болванку, вроде тех полуманекенов, что применяют, скажем, шляпники. Я подбираю кусочки гипса и прилаживаю один к другому на болванке. Но понимаешь, у меня впечатление, что в мешочке два рода осколков гипса». «Что это значит — два рода осколков гипса, Евочка? Я что–то не ухватываю. Ну, это и понятно: я ведь медик, а не скульптор. Хотя постоянно имею дело с гипсом на травматологии». «У меня впечатление, Ильюша, что в мешочке находятся осколки гипса, по крайней мере, двух бюстов, вылепленных в разное время». «То есть…?» «То есть, осколки надо разделить». «Постой, постой, Евочка, а что если бы удалось?» «Это бы сильно продвинуло мою работу. Но кто это сможет сделать?» — спросила Ева, и в ее вопросе слышались, скорее, разочарование и усталость, чем надежда на успех. «Ничего нет безнадежного, Евочка! А что, если я попрошу помочь Левочку!?» «Кто этот Левочка?» «Это Лепольд Леопольдович — отчим Бориса! Он специалист по электронной микроскопии!»
Едва дождавшись вечера и отодвинув на пару часов свои дежурства и эксперименты, Илья снова помчался в Лесное. Не заходя к себе, он направился сразу в квартиру напротив — там жила Любовь Ивановна с Леопольдом Леопольдовичем (Левочкой). Было то самое время, тот блаженный час, когда, отобедав, Леопольд Леопольдович забирался в покойное глубокое кресло под торшером и погружался в очередной роман из обширного собрания сочинений Вальтера Скотта. Кажется, это был «Айвенго». Так что визит Ильи Равина пришелся на то удачное время, когда под впечатлением симпатии в еврейке Ребекке, внутренний голос Левочки временно склонялся в сторону допущения, что евреи — это не столь ужасная часть человечества. А тем более, Ильюша, к которому Левочка относился почти, как к сыну, продолжая без колебаний воспринимать Бориса как нелюбимого пасынка. Любовь Ивановна принялась уговаривать Илью отобедать. Но ему не терпелсь приступить к делу, ради которого он приехал к Левочке. Сообразительная Любовь Ивановна кстати спохватилась, что надо пойти в гастроном купить сыру/колбаски для завтрашних бутербродов драгоценному Левочке с собой на работу. Едва закрылась дверь за Любовью Ивановной, Илья приступил к разговору с Левочкой, которого он почтительно называл Леопольд Леопольдович. Из корреспондентской сумки, с которой повсюду путешествовал Илья, извлечен был мешочек, затянутый тесемкой. Илья ослабил тесемку и высыпал на предварительно расстеленную газету кучку гипса. Левочка вытащил себя из глубокого кресла и склонился над содержимым мешочка. «Ильюша, — сказал Левочка в раздумьи, — Что прикажешь делать с этим расколотым гипсом?» «Правильно, Леопольд Леопольдович! Это гипс. А возможно ли определить, что этот гипс состоит, по крайней мере, из двух типов неоднородных по структуре кусочков?» Левочка порылся в осколках гипса и снова сказал в раздумье: «Кажется, так». «А разделить на однородные кусочки?» «Разделить на однородные кусочки можно только при помощи электронной микроскопии». «Леопольд Леопольдович, можете вы это сделать?» Илья хотел добавить, что от этого зависит судьба его возлюбленной, а значит — и его судьба. Он был до того возбужден, что готов был рассказать Левочке о хранившемся в их семье бюсте Есенина, о том как дорожила им покойная мама, как горевала она, нечаянно разбив бюст. Но все это не понадобилось. Более того, лишняя информация усложнила бы жизнь Левочки, которая и так была непростой, поскольку ему на роду было написано обитать среди чужих ему людей — русских и евреев. Поэтому, он замахал руками, предупреждая Илью от последующих объяснений. «Как мне вас найти?» — спросил Левочка и записал телефон иммунологической лаборатории, где чаще всего находился Илья.
Выдался на редкость яркий осенний день. Такие выпадают нечасто в нашем хмуром городе. Обычно это примета близких утренних заморозков с метелью желтых листьев, сорванных нордистом. Ева по настоящему захандрила. Как будто бы она впала в полную зависимость от результатов исследования, которые проделывал с гипсом Леопольд Леопольдович. А тот молчал, как будто забыл о просьбе Ильи.
Конечно же, была еще другая причина для волнений. На очередном осмотре Евы участковая докторша обратила внимание на увеличенный лимфатический узел в правой половине шеи, над ключицей. Еву направили в онкологический диспансер. Там наблюдения терапевта подтверилось. Врач–онколог назначила диагностическую пункцию увеличенного узла, от которой Ева решительно отказалась: «Вот закончу работу над бюстом, тогда пожалуйста — берите пробу!» Илья видел, что с его возлюбленной творится что–то неладное. Ничего не зная о посещениях Евой врачей, он сваливал все на тягостное ожидание ответа Левочки. Но торопить Леопольда Леопольдовича Илья не решался.
Может показаться странным, что ни одним намеком Илья не поделился со своим другом Борисом о контактах с Левочкой. Более того, даже Любовь Ивановна умолчала о визите Ильи и его делах с Леопольдом Леопольдовичем. Такое было время. На всякий случай люди привыкли держать язык за зубами, свято следуя пословице: «Держи язык за зубами, будешь есть пирог с грибами!» Точно также умолчал Илья, то–есть не открылся Борису, о своем мимолетном видении, промелькнувшем как привет детства: заснеженный Лесотехнический парк, четырехлетний Илья, мама и человек, которого напомнил старик С–кий.
Наконец, Леопольд Леопольдович позвонил. Это было как раз, когда Илья заканчивал сложнейший эксперимент на мышах, половина которых была облучена (контроль), а другая половина животных, кроме облучения, получила внутривенно костный мозг здоровых мышей–доноров. Если мыши, которым ввели костный мозг необлученных животных, выживут — эксперимент удался. Можно переходить к лечению больных раком крови. Как раз, после того как Илья закончил вводить костный мозг последней из подопытных мышей, позвонил Левочка: «Илья, приезжайте! У меня есть сюрприз для вас!» На этот раз Илья договорился, что заглянет к Левушке в лабораторию электронной микроскопии. Тем более, что институт вирусологии с лабораторией, где работал Левочка, находился в двадцати минутах ходьбы про Кировскому проспекту.
В голубом лабораторном халате Леопольд Леопольдович выглядел, как крупный ученый–экспериментатор. И вправду, так сложилась его судьба, что из–за десятка самых противоречивых обстоятельств Левочка не получил никакого диплома. Это заставляло его горько усмехаться, когда он видел свою фамилию одной из последних в списке лиц, которым успешно защитившиеся кандидаты или даже доктора наук во время банкета, в приятном подпитии, откровенно признаются в том, кому они всем обязаны. Это положение вечного прислужника далеко не блистательным господам–ученым, как термит дерево, точило Леопольда Леопольдовича. Поэтому так вдохновила его просьба Ильи. Поэтому, с рвением и энтузиазмом Левочка взялся за выполнение этой физико–химической задачи под контролем электронного микроскопа. А когда закончил, мог гордиться своим умом, умением и усердием. «Ильюша, вот две фракции гипса, на которые я смог разделить ваш материал», — сказал Левочка и передал две коробки с кусочками гипса.
В корреспондентской сумке перестукивались две коробки с кусочками гипса, разделенными Леопольдом Леопольдовичем. Илья спешил показать их Еве. Он почти добежал до мастерской–студии, когда чувство неосознанной тревоги задержало его бег. Ему было знакомо это чувство. Что–то предупреждало его об опасности. В определенной мере это чувство тревоги помогало ему выживать. Надо было с кем–то близким посоветоваться. Мать умерла. У отца были свои заботы о новой семье, в которой, как догадывался Илья, было ему несладко. Оставался Борис. Но, поскольку разгадка тайны гипса была связана с Левочкой, Илья не хотел бередить затаенные чувства Бориса и ставить Левочку в неловкое положение. Ведь он помогал другу нелюбимого пасынка. Что–то не позволяло Илье быть до конца откровенным с Евой. Он чувствовал, что в сфере, внутри которой он оказался, замкнуты трое: он сам, Ева и старый скульптор — С–кий. Было ясно, наверняка, что в одной из коробок лежат осколки бюста Есенина, которых так ждет Ева. А в другой? И какая из них которая? Как это бывает с людьми азартными, Илья решил положиться на случай. Тем более, что по невероятному совпадению (предначертанию судьбы?) в студии оказался старик С–кий. Обрывки разговора, начатого, не сию минуту, а гораздо раньше, убеждали Илью, что лучше бы ему опоздать или вообше ночевать в этот день в Лесном, в своей комнате. К тому же его мучила совесть, что он совсем забросил Бориса и его семью: «Даже побрякушки не купил для маленькой Асеньки!» — упрекнул он себя. И снова поймал себя на мысли, что лукавит сам с собой: избегает встреч с Борисом из–за своих тайных встреч с Леопольдом Леопольдовичем. «Почему я утаил это с самого начала от Бориса?» — ругал себя Илья. Да было поздно. Так же, как и теперь, когда он застал Еву и С–кого за чаепитием. «Садись с нами, Ильюша! Наливай себе чай, перекуси!» — сказала Ева. Илья услышал в ее голосе печаль. «Что случилось, Евочка?» — спросил Илья, но как–то безразлично, потому что снова, как в ночь знакомства со С-ким, возникло видение. Илье припомнилось что–то далекое. Какая–то переводная картинка из довоенного детства перенеслась из дальней дали на загрунтованный холст нынешнего вечера. Прогулка с мамой в заснеженном парке Лесотехнической академии. Неизвестный мужчина, вышедший из–за ствола громадного дуба Петровских времен. Испуг и растерянность мамы, освободившей руки из печурки короткошерстой черной котиковой муфты: «Уходите! Уходите!» Кто — по имени — должен был уходить, не вспомнилось Илье. Теперь он понял: старик С–кий ассоциировался с давней картинкой: отдаленный во времени неизвестный мужчина, мама, совсем юная, и он — Ильюша малышевого возраста. Чутьем художника, а С–кий был скульптор, ваяющий портреты, и значит — физиономист — старик уловил сумбурость мыслей и чувств, проявившихся на лице Ильи. Испугавшись этого знания, С–кий заторопился уходить, выкрикнув в спешке от полуокрытой двери: «Звони мне, Евочка. Звони, когда все решится!»
Он ушел, а Илья бросился целовать Еву, умоляя ее раскрыть суть происходящего. Об успехе Леопольда Леопольдовича Илья тут же рассказал, вытащив из корреспондентской сумки обе коробки с осколками. «Спасибо, родной мой мальчик!» — обняла она Илью. И все же не было никакой возможности больше утаивать. «Да, у меня лимфома. Ты — медик, знаешь, что это такое. Пожалуйста, не бойся. Форма у меня незапущенная. Поддается комбинации химиотерапии с облучением. Во всяком случае, у многих больных с такой же стадией». «И когда начнется терапия?» «Я упросила дать мне две недели. Ведь я должна закончить реставрацию бюста». «С какой же из двух коробок ты начнешь, родная?» «С вот этой! Нет, с той! Кажется, в ней побольше осколков гипса». «Может быть другая коробка — просто заготовки?» — спросил Илья. «Или еще один бюст — незаконченный? Я что–то припоминаю из разговора со С–ким. Нет! Забыла начисто!»
Словно испугавшись своей гипотезы, Ева начала с коробки, в которой было больше кусочков гипса. Она работала, как будто понимала, что надо закончить, пока она в силах. Действительно, на болванке–полуманекене начали проступать черты моложавого мужчины. Лицо оживляла горестная усмешка, словно бюст давал понять, что упорная борьба с тоской не дала ничего: карты биты. И несмотря на маску смерти, затягивавшую мягкие черты оригинала, это был Есенин. Мозаика осколков сложилась в посмертный портрет поэта. Что было делать дальше? Она бросилась к телефону–автомату звонить С–кому. «Приезжайте!» — только и успела крикнуть в телефонную трубку Ева, как почувствовала, что силы оставляют ее.
Она открыла глаза в больничной палате. На койках сидели и лежали больные. В ногах Евы по одну сторону постели сидел Илья, по другую — С–кий. Он первым увидел, что Ева проснулась. Тронул Илью за руку, чтобы порадовать его. «Евочка, как ты?» «Я … я не знаю, что происходит? Вы оба здесь в больничной палате. Я помню, что хотела позвонить, обрадовать, что Есенин оживает. Потом ничего не помню». «Да, это бюст Есенина, тот самый, который казался навеки утраченным», — сказал С—кий. «Замечательно! Но как он попал в мой дом?» — сказал Илья задумчиво. Трудно было понять, обращается ли он к себе или допускает в круг своих размышлений Еву и С–кого. Ева спросила: «Когда меня выписывают? Вы помните, что есть и другая коробка с кусочками гипса. Вдруг она поможет найти ответ?» Ева посмотрела на С–кого. Старик молчал. «Евочка, послушай, — сказал Илья, осторожно отводя пряди ее волос с лица, чтобы наклониться к ней и поцеловать, — Ты получила курс радиотерапии и в дополнении к ней — внутривенно химиотерапевтические препараты. Завтра тебе пересадят костный мозг от здорового донора. Это сейчас главное». «Постой, постой, Ильюша, ведь это так похоже на твои опыты, про которые ты мне недавно рассказывал?» «Да, мне удалось убедить лечащих врачей, что пересадка необходима для твоего выздоровления, Евушка». «Кто будет донором?» «Так совпало, что у нас с тобой полная совместимость». «А это не опасно для тебя?» «Нет, нисколько». «Спасибо, любимый!» В разговор вмешался старый скульптор: «Пока ты будешь выздоравливать, Евочка, я попробую решить ребус со второй коробкой. Как–нибудь справлюсь с подбором мозаики из загадочных гипсовых кусочков».
Шел второй день после трансплантации Еве костного мозга, взятого у Ильи. Раньше, чем через сутки, Илью не могли отпустить из клиники. Еве, в лучшем случае, обещали выписаться через неделю. Старый скульптор работал вдохновенно. Так было, когда незадолго до войны, он начал ваять скульптурный портрет Аси — своей возлюбленнной — студентки Лесотехнической академии. Тогда на прощанье он успел передать Асе бюст Есенина и ее незаконченный скульптурный портрет. Все эти годы С–кий был уверен, что что обе работы утеряны. И вот — клубок начал разматываться. Два чувства боролись в душе старого скульптора: радость, что его работу не уничтожило время, и страх перед сознанием, что он откроет Еве и Илье правду прошлого. Чем дольше подбирал старик осколки гипса из второй коробки, тем яснее становилось, что под его пальцами оживает портрет возлюбленной Аси, который странным образом напоминал лицо Ильи. Однажды, когда Ева еще лежала в больнице, старик спросил у забежавшего на минуту Ильи: «Как звали вашу покойную маму, Илья?» «Ася. Ася Равина. А что?» — настороженно спросил Илья. У него были основания предполагать некую тайну, которую скрывал от него С–кий.
Еве оставалось два–три дня до выписки. Каждую свободную минуту Илья проводил у ее постели. Несколько раз заглядывал С–кий. Он работал в мастерской Евы, временно туда переселившись. К вечеру, когда возвращался Илья, С–кий закрывал реставрируемый бюст. Илья ни разу не попросил старого скульптора показать работу. Словно прятался от истины. Они жили вдвоем с Ильей в мастерской Евы. «Как отец и сын», – подумал старик. Все чаще и чаще в облике воссоздаваемой молодой женщины проглядывали черты, поразительно напоминающие Асю из далеких довоенных лет и — одновременно — Илью. «Что же делать?» — мучительно размышлял старый скульптор. Еще немного и откроется Илье, что человек, которого он всю жизнь называл отцом, вовсе ему не отец, а дублер, женившийся на беременной (от С–кого) Асе. Начнется цепная реакция узнаваний. Илья обнаружит, что его настоящая фамилия — С–кий, а не Равин. И самое страшное: окажется, что Илья и С–кий (отец и сын) связаны Евой.
С–кий осторожно снял с болванки–манекена приклеенные раньше разноугольники гипса и положил их в полиэтиленовую сумку. Это были осколки гипса, в которых он разглядел черты лица Аси. В мастерской скульптора всегда можно найти куски разбитого гипса: разнообразные осколки неопределенной формы. Если повезет — даже осколки гипса от неосущетвленных работ, в том числе и скульптурных портретов. С–кий обошел мастерскую. Насобирал остатки гипса, расколотого на кусочки. И тоже положил в сумку вместе с кусочками Асиного портрета, снятыми с полуманекена. Оделся и вышел с этой сумкой на улицу. Идти было недалеко. Он свернул с Кировского проспекта к набережной Карповки и пошел вдоль парапета. Заброшенные ступеньки привели его к воде. Он силой неимоверного напряжения вспомнил прощальную еврейскую молитву, начинающюся и заканчивающуюся именем Б–га, и включающую в себя имя Аси, и бросил сумку с останками гипса в темные воды речки Карповки.

Зима 2012–2013 гг.
Tags: aesthetoscope.2013, проза, редакционный портфель
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments