Редакционный портфель Aesthetoscope (aesthetoscope) wrote,
Редакционный портфель Aesthetoscope
aesthetoscope

Алексей Курганов (Коломна Московской области). Новый Год фельдшера Патрикеева. Рассказ

Тридцать первого декабря, в половине восьмого вечера, заведующий Мячковским фельдшерско-акушерским пунктом товарищ Патрикеев в очередной раз убедился, что Бога нет, а справедливости и подавно. В то время как все нормальные мужики бреют морды, пшикают на них одеколоном, надевают галстуки и начинают ходить голодными тиграми вокруг закусок, а особенно бутылок, приготовленных к встрече Нового года – так вот в это самое время к пункту подкатили потрёпанного вида «Жигули», из которых вылез гладковыбритый, в галстуке и уже слегка нетрезвый бывший механизатор, а ныне – охранник какого-то городского ЧОПа Мишка Полуянов и сообщил радостную новость, что у них в Подмалинках у Машки Скворцовой начинаются схватки, а у старухи Майорихи ни с того-ни с чего вдруг раздуло до таких невероятных размеров правую щеку, что ейный кабыздох Трезорка воет, не переставая, уже второй час, что навевает нехорошие подозрения о скорой смерти кого-нибудь из односельчан.
Закончив этот пространный монолог, Полуянов зачем-то снял с головы кепку, после чего ожесточённо почесал затылок, шумно сморкнулся и уже после всех этих процедур опасливо посмотрел на фельдшера.
- Очень хорошо, - спокойно сказал Патрикеев и изобразил на своём костлявом лице такую страшную улыбку, что моментально расправились все морщины.
- Замечательно, - продолжил он беспощадно добивать нежданного визитёра. – Рад неимоверно и за Скворцову, и за Майорову, и за тебя, Миша, и за всех ваших односельчан, а более всего – за себя.
Патрикеев, как и всякий утончённый садист-романтик, был большим любителем поиздеваться-поёрничать, разыграть такие вот импровизированные спектакли на ходу. Те люди, которые знали такую особенность его характера, не удивлялись и не терялись, и даже начинали ему подыгрывать. Те, кто не знал, наоборот, моментально терялись и так же, как сейчас Мишка, чтобы замаскировать эту растерянность начинали бестолково суетиться и производить какие-то нелепые телодвижения.
- А чо я-то, чо я-то? – закипятился Полуянов, опять водрузил кепку на свой стриженый затылок и тут же её снял. – Я-то тут при чём?
- Не при чём, - охотно согласился Патрикеев и смилостивился, убрал улыбку, обнажив большие прокуренные зубы. – Спасибо тебе, Миша, большое. Скажи, Миша, а чего ты её в город не повёз?
- Кого? – не понял Полуянов. Он не умел быстро реагировать на такую моментальную смену поведения собеседника. Он был простой российский парень, и жизнь его была проста, как три копейки советского образца.
- Скворцову, кого!
- Ага! – искривился в простой житейской ухмылке тот.- Такую кобылу! В ней весу полтора центнера, а у меня машина и так на ходу разваливается! Да и дорогу замело, к тебе-то еле-еле пробился. И опять же я уже выпимши, - привёл он напоследок самый, по его мнению, убийственный аргумент.
- А я ещё нет! – рявкнул Патрикеев, наконец-то, показывая своё истинное лицо. – Хот и пора бы!
- Делов-то.., – облегчённо выдохнул удушливым запахом Полукянов и полез в бардачок.
- Издеваешься, - с непонятным злорадством произнёс Патрикеев.
- Сам же сказал! – попытался брыкнуться Полуянов, но получилось это у него совершенно неубедительно, поэтому он сунул бутылку обратно и пожал плечами…

Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил у Патрикеева, как он относится к своей работе, то, совершенно не задумываясь, тот ответил бы: я её ж а л е ю. Да-да! Не «люблю», не «терплю», не «терпеть не могу», а именно так – жалею! Странный, на первый взгляд, ответ, но если вникнуть в него, если как следует разобраться, то ничего странного в нём не было. Сельский фельдшер – должность беспокойная, а если ты плюс к тому ещё и заведующий ФАПом, то хлопот, забот и прочей суетливой и очень часто совершенно бестолковой колготни тебе хватает постоянно и , как говорится, выше крыши. Поэтому и жалел Патрикеев не конкретно самого себя, сколько профессию вообще, как он однажды прочитал в какой-то очень умной книге – в метафизическом смысле. Что это за метафизический смысл такой, он совершенно не понимал, но звучало красиво, а красота, как говорила гениальная актриса Фаина Раневская, это страшная сила.

- Ну, поехали, что ли? – спросил он Полуянова.
- А чего же! - с готовностью откликнулся тот. – Это нам как два пальца! Дядь Вань, а если Машку в город везть, то как?
- Так! – и жестом, не терпящим возражений, Патрикеев сдвинул брови. – На твоей и повезём.
- Я ж тебе сказал: на ходу разваливается…
- Фильм «Два товарища» смотрел? Как там акртист Быков говорил? «Обое полетим!». Ещё вопросы есть?
При чём тут фильм Полуянов не понял, но сообразил, что возражать бесполезно, поэтому в очередной раз сопливо-обиженно шмыгнул носом и пробормотал совершенно нецензурное слово про «эту кобылу»…

Если ещё при Советской власти Подмалинки стали туманно-деликатно называется неперспективной деревней, то пришедшие к власти демократы внесли в её социально-общественный статус полную и конкретную ясность. Деревня из туманно-неперспективной превратилась в совершенно бесполезную, чего и следовало ожидать: некогда богатейший колхоз измени Двадцатого съезда правящей тогда партии, в который входили и Подмалинки, не выдержал победной поступи этих самых демократов и как-то подозрительно быстро приказал долго жить, подразумевая этим самым долгожительством, что взамен окончательно прогнившему колхозному строю придут совершенно передовые фермеры. Фермеры должны были накормить и страну, и себя, и всех прочих желающих пожрать и попить, в том числе и загнивающих капиталистов, которые в тогдашнем очень популярном сатирическом журнале «Крокодил» изображались исключительно с огромными животами и такими же огромными распахнутыми едальниками. Ожидания превзошли самые смелые надежды: фермеры появились и исчезли ещё быстрее, чем упомянутый колхоз. В результате чего брошенные всеми поля стремительно заросли бурьяном, у коровника рухнула крыша и он развалился окончательно и бесповоротно, а жители Подмалинок стали ездить на работу в город. Там подмалинские мужики успешно освоили самую распространённую на сегодня в нашей стране профессию охранника, а подмалинские бабы по причине отсутствия работы здесь, на месте, стали усиленно заниматься домашним хозяйством и личным подворьем, с чего кормили и себя, и всю семью. В общем, торжество демократии в отдельно взятой деревне было налицо и, похоже, надолго, хотя денег в подмалинских семьях хватало лишь на то, чтобы элементарно выжить.

- … а у Храпуновых волки овцу задрали, - продолжал рассказывать последние деревенские новости Полуянов.
- Какие волки? – удивился Патрикеев. – У вас волков отродясь не водилось!
- Значит, завелись. Дядя Петя Ениватов сам ту ярку смотрел. Сказал – волки.
- Он-то откуда знает ?
- Здрасьте! Они же, Ениватовы, все охотники!
- Ага! - не сдавался Патрикеев. – Когда он живого волка в последний раз видел-то?
- В войну. В Великую, тоись, Отечественную. Их, говорит, тогда много развелось.
- И он помнит, как они овец резали!
- А чего ж не помнить? Это ему сейчас сто лет в обед, а в войну он уже взрослым пацаном был, соображал что к чему.
- Всего-то полторы сотни вёрст от Москвы, а волки.., - хмыкнул Патрикеев, - Живёте вы здесь, как.., но уточнять «как» не стал. А чего уточнять, если и так всё понятно.
- Это точно, - охотно согласился Полуянов. – Как в тундре. «Па тундре, па железной па дароге, где едет поезд Воркута –Магадан!». Ты, дядь Вань, слышал, на Казанскую Севка Сопливый приезжал?
- Радость какая.., - хмыкнул Патрикеев. - Звезда экрана! Сколько он раз на зону-то сходил?
- Четыре! – почему-то радостно отозвался Полуянов. – Только он сейчас не бандит. Он сейчас преуспевающий бизнесмен. Его даже по телевизору показывали!
- Это понятно, - охотно согласился Патрикеев. - Из бандитов путь только в бизнесмены. Куда ж ещё? И чего этому урке от вас надо?
- Так у Слепого ручья, у ключей, собирается часовенку ставить. Помнишь, там старая была, развалилась? Вот Севка решил новую поставить. С самого нуля.
- Вода там вкусная. И купальня была.
- И купальню поставит! Уже брёвна и тёс завезли!
- Ольшанские не упрут?
- Так это если бы государственные были! А то Севка привёз! Попробуй упри – он же поймает и на ёлке повесит. Без всякого суда и следствия.
- Действительно, чудны дела твои, Господи! – качнул головой Патрикеев. – Волки овец режут, бандюганы церкви ставят… «Умом Россию не понять. У ей особенная стать!».
- Это точно – не понять! Это ты, дядь Вань, правильно сказал!
- Не я – Тютчев! Балбес неграмотный!
- Кто?
- Ну, не Тютчев же!

До деревни докатили по здешним меркам вполне удачно, меньше чем за час, хотя летом, в сухую погоду езды было от силы минут на двадцать. В заносы попали всего два раза: первый – у переправы через Северку (там всегда заносит с реки, потому как затон, и ветру есть где разгуляться), а второй – на поле, уже в конце пути, перед самой деревней. У Северки проскочили удачно, даже отгребать не пришлось, хотя Полуянов ахал и охал, что всё, трендец (он произносил, конечно, более распространённое из-за своей неприличности слово) бамперу и подвеске, а вот в поле покуёхтались от души, до пота и дрожи в коленках. Поле было здоровенное, краёв не видно, вот и намело такие жуткие завалы, что впору было трактор вызывать – а где его возьмёшь-то, это трактор? В деревне нету, только на железнодорожной станции, в их мехмастерских, а туда ходу по такой погоде два часа, не меньше. Да и какой дурак будет сидеть в этих мастерских в новогоднюю ночь?
- Чтоб вас черти сжевали с вашей деревней! – яростно ругался Патрикеев, отмахивая снег куском фанеры, который нашёл в багажнике (Полуянов, как более молодой и более здоровый, махал лопатой. Он зимой возил с собой специально, для таких вот случаев).
- Правильно вас в бесперспективные записали! Сидите здесь, как сычи, и хрен вам по всем вашим подмалинским мордам!
- А чего сделаешь-то, дядь Вань? – пыхтел от натуги Полуянов. – Где, как говорится, родился – там и пригодился.
- «Пригодился»… У вас всю жизнь так – нормально не подъехать, не приехать. Я помню, лет тридцать назад здесь учения военные проводили – танк застрял! Танк! Тремя тракторами вытаскивали! Может, в деревню дойти, мужиков позвать?
- Можно и дойти, - согласился Полуянов (он вообще был мужиком покладистым. Он со всеми соглашался).
- Только пока дойдёшь, пока дозовёшься, пока вернёшься…
- Тьфу ты, ну ты! – выругался Патрикеев (на самом деле он произнёс гораздо более ёмкие слова и, конечно, матерные) и снова схватился за фанеру…
- И кто это так жутко воет? – спросил он. - Прямо кишки выворачивает? Волки, что ли, ваши? Опять овец прибежали резать?
- Да я ж тебе, дядь Вань, говорил – Трезорка майорихин! – непонятно-радостно напомнил Полуянов. – Ишь как, сердешный. Заливается! Сто пудов - к покойнику! К гадалке не ходи!

Деревня встретила их громкой песней, которая неслась из первого дома.
- Уже освежаются, - осудительно сказал Патрикеев. К нему тут же вернулось паскудное настроение.
- Как говорится, бал в разгаре, а мы – в натуре.
- Бурыковы гуляют, - пояснил Мишка. – Да они уже третий день! Васька из армии вернулся, вот и зажигают, - и завистливо прицокнул языком.
- Так из армии все давно вернулись! – удивился Патрикеев.
- Это срочные, а Васька-то офицер! Его не вместе со всеми. Его - отдельно.
- Это за что же?
- А хрен его… Вроде по выслуге. Приехал, перья распустил: теперь машину куплю, дом построю, дачу! А мы с мужиками вчера замытились выпить, его пригласили – а он: «Денег нету!». А машину собрался покупать! Трепло!

- Мишк, ты, что ли? - вдруг раздался громкий голос, и от бурыковской калитки отделилась мощная фигура в телогрейке.
- Катаешься? Делать нехрена? Пошли к нам!
- Семён, - сказал Мишка Патрикееву. – Небось, отдышаться вышел. Конечно! Третий день… Живут же люди! – и завистливо вздохнул.
- Мишк!
- Да я, я! Здорово! Некогда нам! Ивана Николаича везу!
- Патрикеева? – удивилась фигура. – Здорово вам, Иван Николаич! Вы тоже вылезайте! И вас угостим!
- Некогда нам угощаться, - сердито сказал Патрикеев в открытое автомобильное окно. – К Скворцовым едем.
- Эт за Манькой, что ли? – догадался собеседник. – Можете не торопиться! Её Севка в город повёз, в роддом!
- Какой Севка?
- Сопливый, какой! Он к своим на праздники приехал, и машина у него как танк! Скворцы увидели, прибежали – у них же дома рядом, всё обсказали, он Машку в машину – и по газам.
Патрикеев нехорошо сузил глаза, повернулся к Мишке.
- Где же он проехал? – тут же засуетился тот. - Мы чего-то никаких следов на дороге не видели.
- А он её через Ольшанку повёз. Оттуда к нам дорогу пробили.
Теперь Патрикеев шумно задышал, с нескрываемой ненавистью глядя на Полуянова.
- Ну, ладно, дядь Вань, чего ты…, - сразу засуетился Мишка. – А может, действительно у Бурыков останешься? Отдохнёшь, отпразднуешь, раз так вышло? А мне тоже пора к Новому году готовиться…
- Стоять! – рявкнул фельдшер. – Убить тебя, что ли?
- За что, дядь Вань?
- За всё хорошее!
-Иван Николаич, ну чего? – напомнил о себе Семён. – Новый Год всё-таки! Прошу уважить!
Патрикеев всё так же шумно вздохнул. Поиграл бровями. После чего решительно повернулся к замеревшему за рулём Полуянову.
- Чего сопишь, убивец мерзкий? Вези к Майорихе. Посмотрю, с какой это радости у неё морду разнесло…
Tags: aesthetoscope.2013, проза, редакционный портфель
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments