Редакционный портфель Aesthetoscope (aesthetoscope) wrote,
Редакционный портфель Aesthetoscope
aesthetoscope

Categories:

Жанар Кусаинова (Санкт-Петербург). Увидеть, как улетает душа. Тамоакан (между прозой и пьесой)

В.Л.

Часть первая

Помню отчетливо…
Мне было 6 лет.
Ему 7.
Мы прятались в каком-то сарае, на краю нашего горного поселка, в котором ничего кроме пыли, камней, холодного ветра.
Он вынул из кармана какую-то крохотную ящерку.
Она напрасно вертелась в его руках.
Она пыталась вырваться, спастись.
Я молчала, мне было страшно следить за ним.
Я застыла в ужасе.
Он заглянул в мои глаза своими темными, печальными.
-Смотри, она живая! А теперь… - он сделал резкое движение руками, и ящерка перестала биться в его руках. Она замерла.
Он смотрел на нее так, как смотрят исследователи и ученые.
- Она умерла, – сказал он.
Я молчала. Я боялась.
Смерть пугала меня. Как же это возможно? Только что она была живая, и спустя всего одну секунду…
Мальчик - мой сосед, одинокий, печальный, пугал меня, как смерть.
Но уйти я не могла. Я не могла оставить его одного в печали и одиночестве.
Он вынул из кармана грязное, чуть треснутое увеличительное стекло. Вытер его об свою замызганную рубашку. И стал глядеть на тело крохотной ящерки.
Я встала рядом с ним, несколько раз, я заглянула через плечо.
-Что ты хочешь увидеть? – наконец я не удержалась, и спросила.
- Я хочу увидеть, как улетает душа, – ответил мальчик.
Мы стояли еще несколько минут, но так ничего не увидели.
- Моя мама умерла неделю назад. Бабушка говорит, что ее душа улетела. Я хочу понять, как это происходит. И можно ли поймать улетевшую душу…- сказал мне мальчик.
-Поймать улетевшую душу, - повторила я вслед за ним.
Мы похоронили маленькую ящерку.
Опытов мальчик больше не повторял.
А потом мы долго сидели на берегу горной реки. Заканчивалась осень, листья давно облетели, и голые ветки деревьев были похожи на звериные когти.
Мы говорили о том, например, куда девается душа, когда мы умираем. И что происходит с ней, когда мы спим. И о чем-то еще таком говорили.
Мой друг был в отчаянии. Он хотел понять, что такое смерть. И не мог. Когда он спрашивал у взрослых, те отмалчивались, или, что еще хуже, принимались сюсюкать и жалеть его.
И это было труднее всего.
Нам казалось, то взрослые скрывают от нас какую-то тайну, или сами не знают ничего про смерть.
И это было страшнее всего.
Прошло очень много времени с той поры. Мой друг стал врачом, отличным детским врачом. А ответов на вопросы про душу у него по прежнему нет. И у меня тоже.

Часть вторая

ОНА. Мне надо поговорить с тобой. Я должна. Иначе сойду с ума.
С чего бы начать?
Я хочу услышать твой голос, увидеть тебя, почувствовать, что мы снова на одной волне. Что мы вместе, я бы хотела…
Ты был братом моего отца. Однажды, мне было тогда 5 лет… Отец сидел в тюрьме, мотал срок.
Ты появился в нашем доме именно тогда, через месяц после того, как отца забрали, ты стал жить с мамой. На вешалке висел твой плащ, твои вещи заменили папины в шкафу. Ты и моя мама.
Вскоре отец вернулся. Он вошел в дом, уставший, рано поседевший лев, у него были каменные глаза, он вошел и увидел тебя, ты сидел на его месте и ел борщ. Отец сел рядом с тобой.
Отец стал курить, и пепел сбрасывал в твой борщ, окурки тушил в твоей тарелке. Курил, и молча смотрел на тебя.
А ты испуганно молчал, ты сидел, опустив голову. Ты не поднимал глаз. Мама сама вынесла вещи тебе. Сказала, чтобы он уходил. И ты ушел.
Родной брат моего отца.
И мама беременная от тебя.
И мы стали жить с отцом. Но это была не жизнь. Это был кошмар, он пил, хватал нож, грозил нам, мог порезать, и однажды он меня порезал. Мои колени, мои ладони. Я даже рада была, что оказалась в больнице. Это было отдохновение от печали.
Врачам говорила, что это я сама нечаянно порезалась.
Вскоре отец опять сел. Мама родила ребенка, снова вышла замуж за кого – то, уехала куда-то, а я оказалась в интернате. А ты приезжал ко мне, в интернат, на выходные. Бывало, забирал меня, бывало, оставлял.
Я привыкла ждать тебя. Потому что никто кроме тебя не приходил.
Нет, ничего страшнее, чем пустые надежды.
Ты говорил, что я не готов меня забрать… что не готов быть моим опекуном. Не готов.
А потом приходил опять.
И снова исчезал надолго.
И в выходные, когда других забирали, а я оставалась одна.
Я ждала тебя, все время тебя ждала. До сих пор выходные для меня такая маленькая смерть. Умереть, воскреснуть, снова умереть. Умереть, воскреснуть, снова умереть… И ждать, все время ждать, когда ты появишься, ждать…
Однажды я слышала, как ты говорил с моей мамой. Ты спросил, - Ты хоть знаешь, кто отец твоей дочери? (ты указал на меня спящую, я притворялась, что сплю) Она ответила - Не знаю, может быть, ты…
Ты выл как волк, - Ты стерва, сволочь, задушил бы тебя, как так можно! Ты и мой брат!
А мама молчала, мама улыбалась.
Маме кажется было все равно.
Она не знает, никто не знает. Я тебя убила. Своими руками.
Когда я закончила школу, уехала из интерната, а тут на тебе, выяснилось, что у тебя – онкология. Ну, тут я и понадобилась тебе, конечно. Ухаживала за тобой.
И все твои друзья говорили, боже мой, она же святая, такая молодец, бросила все свои дела, свою юность положила тебе под ноги. Она так преданно смотрит тебе в глаза, она так любит тебя. Ты сам умилялся моей верности и преданности.
А я вытирала твой мокрый от пота лоб, мыла твои руки и вспоминала свое бесконечное одиночество в интернате, когда и в дождь и в снег, я сидела на скамейке перед главным входом и ждала, месяцами, годами, а тебя не было.
Ненависть. Отчаяние, усталость. Жадная любовь.
Как-то раз, я залезла на крышу и кричала, что брошусь с нее, если ты не придешь.
А директор интерната осторожно полз по крыше и обещал, обещал, обещал. Ничего не боялся наш директор, он ведь уже привычный к таким вещам, все-таки не первый день в интернате.
Мне обещали, что ты придешь, что тебе уже позвонили. Но…
А теперь ты больной, теперь я тебе нужна, теперь ты на моем месте. Ты унижен моей помощью, моим милосердием и моей добротой. Тебе стыдно за то, что я простила тебя, за то, что все забыла.
Ты просил меня – Прости.
Просил настоящего прощения, потому что понимал, что моя улыбочка наигранная, что внутри меня лед и холод.
Врачи сказали мне, что ты неизлечим. Боли были такие, уже ничего не помогало. Ты уже сам хотел умереть. Ты сам сказал мне, просил, чтобы я дала пустой шприц, вот же лежит на тумбочке. Помоги дотянуться. А я не дала. Я промолчала.
И тогда я простила по настоящему, потому что нельзя было по другому.
Отпустить надо было.
Отпустить.
И когда тебе опять ставили капельницу, а я рядом сидела, я увидела, что лекарство в капельнице очень и очень скоро закончится. И вот она уже пустая. Воздух в ней.
Я вышла, как будто покурить. Я долго стояла во дворе, я курила. Ждала, когда же все… Курила и ждала. Как тогда в детстве, снова ожидание на тысячелетия. Чтобы не мучился…
А потом зашла…
И мне медсестра с бледным лицом что-то такое, соболезнуем, простите, он умер, пока вас не было. Медсестра молоденькая, у нее это первая смерть, она только что с училища, руки трясутся.
А я киваю, молча, я киваю.
У меня это не первая смерть и не единственная. Я каждые выходные умираю и воскресаю, жду- жду, жду. Воскресаю и умираю.
Тот, кто часто умирал, тому и убить легко.
Я просто хотела, чтобы его боли прекратились, чтобы он больше не страдал, но убивший всегда оправдание себе найдет.
Когда ты уже умер, врачи-медсестры засуетились, ну обычные медицинские дела. Я стояла в шоке. Врач отвел меня в сторону, подозвал уборщицу, сказал ей - Возьми ее себе в помощницы, пусть моет лестницу, моет, пока не успокоится. Да следи за нею, а то она и из окна выброситься может в таком-то состоянии.
Вот я и мыла полы, мыла - мыла-мыла - мыла-мыла-мыла-мыла.

( В руках актрисы появляется из воздуха швабра и тряпка. Она моет полы, носится как ведьма с метлой. И повторяет как заклинание, (мыла-мыла-мыла), она в трансе…)
Появляются какие-то старушки, у них в руках нити, длинные моточки. Они прядут пряжу.


СТАРУШКИ. Дух заблудился на глади морской, где свет и тени, где отражения от крыльев и копыт, где война и печаль, где примирение и принятие. Клятвы любви не произнесены, но она - любовь бесконечна и края не имеет. Умершие - любящие продолжают любить, умершие – ненавидящие ненавидят и впредь. Ибо смотрит не глаз, а душа видит, слышит не ухо, а душа. И тело, оставленное не преграда для жизни души…
ОНА. Так я живу, да и живу ли? Какой теперь год, какое государство на дворе? Где все мы? Линии оборваны, стены разрушены. А я все сижу на привязи. Тот, кто мог бы своим прощением меня отпустить - умер, да и если бы он простил бы меня…это ничего не изменило бы. Я сама себя простить не могу.
СТАРУШКИ. Хочешь, мы тебя простим?
ОНА. Простите. Только мне это ничего не даст. Я человека убила, того, который меня любил, который меня жалел, растил… Да ни хрена он меня не растил и не жалел… ни хрена… я все придумала, сочинила... Все жду, жду, жду… его жду, слов его, тепла.

Часть третья

Это уже взрослое.
Только-только закончила вуз, работала в газете.
Меня послали в какой-то шахтерский городок. Писать про всякие социальные проблемы.
А мне хотелось про киновинодомино- культур-мультур. Про театры и мечты. Про Париж и Берлин, про что-то такое…
«Она хотела жить на Манхэттене».
На вокзале меня встретил Тимур, мой ровесник, высокий парень, со шрамом на лице. Он говорил, мой диктофон записывал. Я сначала не слушала. Я сама из таких мест. И что такого он мог мне сказать, чего я сама не знала. Я сама могла давать ему интервью.
И еще собрание профсоюза. Уставшие измученные люди. И чувство вины, а что я могу сделать. Окей, я напишу несколько статеек в газетку, послезавтра ею утрутся, завернут в нее колбасу. Если найдут где-нибудь.
Мы проходили мимо шахт, угольных хранилищ, до сих пор помню запах.
И особый шик курить там, где запрещено. Со спокойным лицом.
Он спросил - А тебе слабо? Или у вас в столицах …
Я молча взяла сигарету из его рук, и стала курить. Глядя ему в глаза.
Он говорил про забастовки, про пыль и экологию.
А я смотрела ему в глаза.
Он предложил залезть в шахту.
Тебе слабо?
Я, столичная дурочка, была его единственным развлечением. Мучая меня, он мучал тех, кто…
Не слабо.
Мои единственные модные джинсы. Да насрать.
Залезла. Темно и холодно. Страшно. Очень страшно.
У меня фонарь погас. Я отстала от Тимура, точнее он специально свалил от меня.
Я не стала никуда идти.
Просто села на землю, хотя о чем я…какая там земля под землей…
Париж и Лондон. Кино. Широкие экраны, сияющие счастливые улыбки.
Тимур долго не приходил за мной. Он издевался надо мной. Мстил.
У нас нищета и аварии, у нас гибнут люди, а вы там, в столице пьете коктейль и дольче вита.
Я даже не пыталась объяснить ему, что сама из провинции и точно так же…
У меня на диктофоне была запись Жанны Агузаровой. «Старый отель». Я стала ее крутить. Молча. Без слез.
Он вернулся.
Ты плачешь?
Нет. Просто устала.
Ты это…
Ничего страшного. Сама дура.
Хочешь, покурим? Я знаю, здесь нельзя. Здесь нигде нельзя. Все взорвется и сгорит.
Покурим.
Крепкие.
Мы вылезли из шахты. Я была вся в черном.
У тебя есть во что переодеться? Нет? Пошли ко мне. Постираешь.
Пошла.
У него в общаге тазик и кусок хозяйственного мыла. Он дал мне какую-то рубашку.
Смеялся.
Можно подумать, что мы с тобой только что вот это вот, а теперь ты ходишь в моей рубашке после этого вот.
Он боялся сказать это слово. Стеснялся. Может быть, этого вот у него вообще никогда не было. Кто его знает.
И у меня тоже.
И если бы я была смелее, чуточку смелее.
Нет, не поцеловала. И он …хотя какое-то дрожание воздуха между нами было и лунный свет сиял особенно в ту ночь, как никогда.
Мы сушили мою одежду над газовой плитой. Сожгли футболку.
Он сказал, что рубашку могу забрать себе.
Он провожал меня на вокзал.
Шли молча.
Оставила номер телефона, в последнюю минуту.
И он все-таки обнял меня, и наши лица были очень - очень близко. И если бы я была чуточку смелее.
Но…черт, со мной всегда так.
Через пару дней я узнала, что на его шахте снова была авария. Обычное дело, да.
Списки погибших я не смотрела. Не смогла.
Просто сползла по стене, и закурила. Курила много.
И пусть все взорвется и горит.
Ночью обнимала его рубашку, ругала себя, ну чего же не смелая! Был бы хотя бы короткий поцелуй, хоть что-нибудь.
Через четыре дня, опять же ночью, когда последние трамваи пустые гулко и словно требуя чего-то невозможного, звенят в холодной темноте, мне вдруг позвонили в трубку.
Схватила. Прижала, боялась дышать. Молчание.
Не выдержала первой.
Это ты? Это ты? Скажи мне! Это ты?
Молчание.
Молчание.
Молчание.
Я шептала молитвенно и жарко.
Это ты?
Трубку повесили.
И больше никогда. И больше никогда.
И больше…

Часть четвертая

Запах сирени. Запах смерти.
Ты был знаменитый астроном, знаток звездных паутин и строчек небесных.
Умеющий каждую нить в космосе ухватить за тонкий конец.
И девушки шалели, глядя на тебя, каждой хотелось тебе на шею.
Но ты…
Мэтр и патриарх.
44, да?
Когда хоронили тебя, день весенний был!
Когда хоронили тебя, сирень цвела.
Весь город утонул в сирени.
И на похороны принесли море сирени.
Сирень падала с неба, как звезды.
Этот запах. Волосы мои, кожа, моя одежда, мои ресницы, руки, воздух, даже солнечный свет. Все пропахло сиренью.
Запах струился, запах душил. Запах преследовал.
Говорю же, город утонул в сирени.
Не отмыться, не оттереть. Хоть и в душе долго торчала. Никак. Твоя смерть впиталась в мою кожу, никак не смыть.
Слышу запах, вижу смерть.
Твоя смерть впиталась в мою кожу. Навсегда.
И эти цветы. Когда цветы вянут становятся ржавыми. Перед гибелью –стремление к цвету крови, цвету земли.
Затем землистый цвет. Земля.
Ты говорил мне, что не любишь.
Тебе говорили врачи, что это онкология. Меня как током ударило, когда я услышала.
Брат моего отца. Мой опекун. Его смерть. Как будто снова все по кругу. Как будто моя история повторяется. Только вместо опекуна - теперь любимый человек. Самый любимый, мой единственный. Тот, кого всю жизнь искала, и кому не нужна.
Я снова жду. И каждый день моей жизни – выходной, когда других уводят домой, а я жду. Умереть-воскреснуть, вдох-выдох. Когда-то совершенное преступление, и возможность искупить. Сыграть в новую игру и победить смерть.
Ты обещал вернуться из больницы и позвонить.
Ты говорил, что все будет хорошо.
Я видела тебя только один раз в жизни. А потом только звонки по телефону.
Ты никогда не звонил. Хотя обещал. В моем мобильнике твоя единственная смс-ка мне. Сухая и пустая, как вежливость официанта.
В те дни, в те дни когда, я увидела, что та девушка, твоя девушка написала в ЖЖ, что она твоя будущая жена и еще, на фейсбуке, ты написал на ее стене- Дорогая и любимая. И повесил фото, где вы вместе.
Я написала анонимку, про то, что как будто я умерла.
Да я умерла.
Я до сих пор умерла. И в мире огромном мое заблудилось тело.
Я сказала, что не приеду.
Хотя обещала и мы договаривались. Я сказала, что не хочу мешать.
Ты ругался и кричал на меня. Слов не слышала, только интонацию.
Я отдала тебе все, что у меня было.
Чтобы тебя спасли.
Когда ты умер, весь город завалило сиренью. Дураки говорили, что это снег, что это зима.
А я говорила, что мне очень жарко, что мне очень душно. Хочется тело снять, как зимнее пальто летом. Помните, когда ты маленький, а тебя притащили в магазин, где лето и заставляют примерять огромное тяжелое пальто. Ты как медведь. Хочется тело снять как зимнее пальто и улететь.
Где –то в левом боку больно.
Этот запах, не отмыть.
Прошло много дней, но я не знаю, у меня все время день твоей смерти, даже когда улыбаюсь и смеюсь. Твоя смерть тоненькая змейка, она поселилась у меня в груди и ест меня изнутри.
И еще твои слова- Между нами ничего нет, ты все придумываешь.
Однажды я видела ее, ту девушку, которая, про которую. И которая да.
Это уже после того как. Кажется прошло два года после твоей смерти. Или год. Я не помню. Времени не считаю. Каждый день-это день, когда тебя не стало.
Это был какой-то спектакль, она там играла. Я смотрела на нее, старалась не закричать и не заплакать. Пахло сиренью, огромными пенными букетами, они заполнили этот зал, каждую клеточку моих легких, стало невозможно дышать, я посмотрела на руки, но их не было, не было моих волос и моих ног.
Меня не осталось. Только морская пена сирени.
Жарко. Душно. Даже когда на голову падает снег.
Та девушка, которая. Та девушка…
Барабаны в моей груди бьют так, что сломают ребра.
Эй, ледяные пальцы, что рвут на части.
Та девушка посмотрела на меня. Она внимательно смотрела на меня.
Я не знаю, что она хотела сказать мне.
Наверное, ничего.
Я смотрела на нее, как однополчане смотрят на тех, кто выжил один из тысячи после долгой лихорадочной резни в темноте.
Не было злости, обиды и ревности.
Потому что мы были как сестры - птенцы пеликана. Говорят, что во время голода, пеликан разрывает свое сердце, чтобы накормить своих птенцов.
Ты кормил нас своим сердцем. Ты берег меня. Изольда черноволосая, Изольда Светловолосая.
Навсикая и Пенелопа.
Я чую вкус твоей крови на своих губах.
Ты умирал, и ты врал мне постоянно, что все в порядке, что ты идешь на поправку, что осталось только одну операцию и все. Чтобы я не плакала.
Чтобы не плакала.
Ты почуял первым, что я умерла тогда. В тот день, помнишь? Когда сказала, что не приеду и не хочу мешать. И все деньги, которые откладывала на поездку, отправила тебе на лечение. Ты ничего тогда не сказал. Ты почуял, что не надо. Лучше промолчать.
Просто сжалась как абортируемый эмбрион, перед неизвестным и неизбежным.
И не закричать.
Ты …
Однажды, уже после твоей смерти, я была в каком-то городе, там один человек принес мне букет сирени.
Запах смерти.
Он принес, невинный юноша, несущий яд и не знающий об этом.
Он улыбался. Он кокетничал.
Я взяла этот букет. Я ушла от того парня.
Дураки говорят, что снег не похож на…
Что я слишком накручиваю.
У меня в тот час пошла кровь носом.
В глазах было темно.
Белые цветы перепачкались в крови.
Кровь капала на них, нужно было вскинуть голову, поднять, чтобы не…
Но я так не делала. Потому что знала, что запах сирени все равно найдет меня.
И когда я умру, будет много сирени. Я хочу умереть в солнечный день, и чтобы хоронили меня в хорошую погоду, пусть люди не мерзнут под дождем или снегом. И жарой не тяготятся.
Она как волна, которая должна когда-то затопить древний город, прячется в океане и ждет своего часа. Волна копит силы, ищет тайные пути, чтобы скорейше, наиболее кратко и молниеносно…
Ты боялся смерти. Потому что у тебя не было детей.
Ты не оставил жизни.
И в тот день, когда я написала тебе, что хочу от тебя ребенка, мне кто-то позвонил с неизвестного номера. Звонил на мобильник, долго и тревожно. Я жала на кнопки, я хотела ответить, но не…
А может быть, это был ты?! Это мое самое любимое сомнение, я ведь жива, потому что есть это сомнение и возможность…
Видела твою последнюю запись, какое интервью, перед самой смертью, ты улыбался. Это хорошо.
Ты говорил о звездах, о кометах. Что-то такое.
Шутил, что астрономы - это сектанты, что наши открытия понятны и известны только нам самим.
Я старая дева. После моей жизни не останется ничего кроме …
Короткая смс-ка в моем телефоне.
Запах сирени. Щедрый убийца. Он мне рассказал, что нет границ между нами, наши тела только видимость, только временность. Души не разделимы в бесконечном потоке света. Нет границ между нашими душами. И после того, как оболочка спала, после того, как ты снял тяжелое пальто, ты никуда не исчезаешь, ты волна в потоке света, в потоке запаха сирени.
Ты и я, и та девушка которая, и тот старик, и та женщина с рыжими волосами, и собака и…
В потоке. Мы все в потоке.
Ты знаешь, и все-таки тело - тяжелый груз. Оно напоминает моей душе, что она одинока. Ночами, я смотрю порнофильмы, ласкаю себя там, представляю, что это ты.
А затем…
Когда в голове проясняется…
Хочется выпрыгнуть в окно.
Как будто это может что-то остановить. Как бы я не старалась.
Я хотела от тебя ребенка.
Я не нужная, не любимая, мертвая…
Хотела от тебя ребенка. А вдруг это ты звонил? Вдруг? Запах сирени. Смерть и надежда. Смерть и надежда.
Финал.
Свет гаснет. Темнота.
Tags: aesthetoscope.2014_проза, редакционный портфель
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments