?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Поделиться Next Entry
Руслан Герасимов. Юлиан Цибулька, или Незадавшееся сватовство (продолжение2)
aesthetoscope
(в начало)

Не говорилось грубо и необразованно: "Я пьяный,– или,– я налызався, як свыня76,"– но культурно с приличием выраженья, свойственным исключительно харчевским чоботарям: "Сьогодни сыльно штормыт,77– или же,– я осидлав хвылю у сим балив78." И лишь неугомонно радостный Илько, совершенно презирая правилами чести и совести, истово клялся будто: "Сьогодни дэвять балив, або навить цунами79,"– что, несомненно, было бессовестной ложью, ибо при столь сильной волне, думаю, читатель согласится со мной, приступы морской болезни не давали бы Ильку повода к широковещательному веселью...
Сам изволишь видеть, многоопытный мой читатель, что в начале своей карьеры Юлику посчастливилось попасть под патронат человека влиятельного и достойного. Казимир же Тадеевич, охотно взяв на себя роль попечительного наставничества и явившись чуть ли не духовником молодому подмастерью, постарался подробнее и скорее посвятить его во все тайны многотрудного ремесла. Именно благодаря ему Юлик познал азы совершенства – как приточить подошву и разлезшиеся берцы так, чтобы служили они чуть долее гарантийно установленного срока (считалось верхом мастерства, когда озадаченный клиент являлся со злополучной парой сразу по окончании этого термина).
Ещё Казимир Тадеевич по доброхотливой своей приязни втолковал Юлику самое заветное и заглавное из того, что должно знать уважающему себя чоботарю, без знания чего стыдно, да и попросту неприлично, даже и взглянуть в глаза клиенту – собственно знание сути, природы всегда нетерпеливого и редко благодарного клиента. По словам Казимира, опасаться следовало клиента-пана, клиента, который, благодаря своему чину, положению или просто из вздорности характера, всегда мог и рад был жалобой, невыгодным отзывом, и даже, опираясь на своё влияние, даже прямым действием нагадить мастеровому люду:
– Паны, як ду'рни – що хотять, тэ й роблять,80– говорил о них Казик. С остальным родом заказчиков он предлагал особо не церемониться и вести себя с ними согласно обстоятельств собственного настроения и душевного расположения.
Вся тонкость состояла исключительно в одном: определить с первого взгляда принадлежность клиента к касте панов, касте почитаемой и требующей особо деликатного обхождения. Не раз, указывая глазами на очередного посетителя, Казимир Тадеевич говаривал:
– Выдно пана по халявах,– или же напротив,– взявся пид боки, та й думае, що пан.81
Но особое неблагорасположение у Казимира вызывали люди ухватками, преувеличенно вежливой манерой обращения (исключительно на вы), мягкой ранимостью деланого и всегда страдательного взора, печальной очарованностью чистоплюйно интеллигентных и нарочито умных лиц, стремящиеся показательно отличиться и выделиться в нечто особенное и панькуватэ82. Обыкновенно их появление Казимир Тадеевич сопровождал предубеждённо недовольным:
– Тьфу, вэлыкого пана цяця,– или даже осуждающим,– всяка тюлька корчить з сэбэ осэлэдця,83– но поскольку эти по-интеллигентски чистоплюйные тюльки из кожи вон лезли, чтобы подчёркнуто сохранить дистанцию между собой, носителем неких умозрительно значимых интеллектуальных начал, и низким (в их глазах) племенем чоботарей, но поскольку эти деланые интеллектуалы по обыкновению были голи як пляшка, но имели гоно'ры, як в ляшка84, но поскольку обувь, приносимая ими, как правило, была нечиста и имела страдательный вид последней разбитости и крайней нужды, то неизменно об этих людях с искреннейшим негодованием было провозглашаемо:
– Гордылася свыня, що об панський плит чухалась85,– и несчастные их туфли, по давно заведённой и твёрдо устоявшейся традиции, ещё долго дожидались своей очерёдности, немилосердно припадая пылью в дальнем, всеми обходимом углу мастерской.
Юлиан был чрезвычайно доволен переменами происшедшими в его судьбе. Перспективы, открывающиеся пред ним, были заманчиво многообещающи, карьера складывалась удачно и сулила блестящее продолжение, небеса благоволили ему, звёзды выстраивались в том дивном порядке, который знаменовал счастливое предначертание во всех, положительно всех, началах и который меж людьми завистливо именуется фортуной.
Поработав несколько лет на многотрудном поприще чоботарства, Юлиан совершенно освоился с правилами, условностями и тайными знаниями этого сакральнейшего из искусств. Его уже не смущали ни суровая строгость неписанных правил и уставов мастерской, ни крайняя негодность приносимой обуви, ни великое разнообразие мелькавших пред ним ликов и профилей беспокойного клиента (смотрелся ли этот клиент несвежей тюлькой, оборачивался ли самодовольно жирной и невесть что возомнившей о себе сельдью или же просто вылезал пред ним немытым моветоном свинского рыла).
Ещё через некоторое время упокоилась у Бози стрыйна86 Стефа. Под сиплое пение: Со святымы упокой87 добрая тётушка достойно и мирно была предана земле, Юлик же остался полновластным наследником халатов, капотов, довольно потёртой старой мебели, а также малометражного её жилья. Со временем наладилось спокойное и ничем не примечательное бытие застоявшегося в холостяках чоботаря.
Ввечеру, вернувшись с работы, Юлиан, по обыкновению, неспешно и плотно ужинал (ужин его состоял из продуктового набора местного гастронома), пребывая почти всегда в добром расположении духа, со смаком заедал всё это преогромной и обильно посыпанной солью луковицей да краюхой ржаного хлеба и, замечая по приятному бурчанию переполненного желудка, что уж теперь-то он, должно быть, точно сыт, чувствовал непреодолимое расположение к занятиям культурным и утончённо образованным, под стать культурной и разносторонне развитой своей натуры.
Можно ли без кроткого умиления и истинно поэтического воодушевления, можно ли без вдохновительного лиризма описать невинный и тихий досуг великохарчевского чоботаря? Отдохнув и с задумчивым удовольствием поковыряв в зубах заточенной спичкой, смешливо улыбаясь при воспоминании о какой-нибудь сегодняшней бестолковой тюльке, которую таки заставили ждать свои сандалии не два, а целых восемь дней, Юлиан подходил к заветной высокой антресоли; оттуда осторожно изымался предмет его чаяний и душевного отдохновения, предмет, с издетства ценимый и особо оберегаемый – с неизъясненным благоговением он доставал старый, изрядно располневший и местами разлезающийся альбом, который, казалось, являл собой полное собрание всех когда-либо существовавших конфетных обёрток. Фантики всех мыслимых, да и немыслимых размеров, сортов и расцветок, в строгом соответствии с одному ему, Юлику, известной ранжировкой плотненькими стопочками лежали по выпирающим кармашкам; казалось, невозможно отыскать что-либо новое и необыкновенное, что-либо яркое и неординарное, что могло бы своей новизной и неординарностью поразить и обратить на себя внимание счастливо искушённого Юликового сердца.
Ему чрезвычайно льстила и очевидно была приятна самолюбиво тщеславная мысль об исключительной полноте и, возможно, неповторимости его коллекции. Удобно устроившись на тяжко кряхтевшем потрёпанном диванчике, с особо неспешной деликатностью переворачивая листы своего драгоценного альбома, он вспоминал над привлёкшими его внимание обёртками, когда, где и каким образом они попали в его руки, что с ними связано и было ли при этом им, Юликом, съедено ценное содержимое этих вкусно пахнущих фантиков. Все эти воспоминания были исключительным образом трогательны и милы для счастливо воодушевлённого Юликового воображения.
Наконец уставший и умиротворённый, в блаженном ожидании завтрашнего дня он откладывал свой пухлый альбом в сторону, расстилал на том же диванчике всегда сильно накрахмаленную свою постель, раздевался и, сложив одежду аккуратной стопочкой, залезал под байковое одеяло; здесь он молился простосердечно и набожно, трижды повторяя "Отче наш...", и, свернувшись удобным калачиком, засыпал...
Иногда же порядок тихих и мирных его досугов был нарушаем чудесным образом – в руки радостно возбуждённого собирателя попадала какая-нибудь раритетная диковинка, какая-нибудь до того невиданная им обёртка, которая уже на весь вечер занимала внимание и всечасно притягивала взоры очарованных его глаз. Вначале она внимательнейшим образом рассматривалась под невероятно яркой настольной лампой, Юлиан несколько раз кряду переворачивал её со стороны на сторону, цокал языком, часто и энергично растирал щёки вспотевшими ладонями и наконец с особой торжественной осторожностью специально приспособленным пинцетом поднимал противу яркого света вверх. Дух захватывало, сердце, нещадно колотясь и ускоряясь, казалось, готово было вовсе выскочить из груди, но вдруг, как бы обрываясь и пугливо замирая, жалобно ёкало и заходилось какой-то сладостно щемящей и невыразимо приятной нотой упоенного восторга разливаться по всему телу – пред Юликом был новый, ранее ему не встречавшийся фантик! Теперь уже во весь вечер невыразимо счастливому коллекционеру только и было заботы, что вновь вернуться к низенькому журнальному столику да при свете яркой лампы насладиться захватывающим зрелищем уникальной находки.
Так в захолустной глуши невинно и тихо протекала ни на что не претендующая и ничем не примечательная жизнь неизвестного чоботаря средней руки Юлиана Цибульки. Однако, рассудительный мой читатель, взгляни внутрь себя: смеем ли осуждать его? Не то же и наша с тобою жизнь, не то же и жизнь любого из человеков, лишь по привычке к нелепости самообманного обольщенья, лишь из каприза детского недомыслия, безумно возомнившего ценную значимость и неповторную оригинальность собственного своего жалкого существования...
Шло время, старел Казимир Тадеевич, седел и старел Илько Блоха, старели и самые Великие Харчи, после удачного реформирования многими градоначальниками придя в совершеннейшую запущенность и упадок. Теперь наш главный герой предстаёт уже не безусым юношей, исполненным благородных порывов и мечтаний, не наивным и легковерным начинающим подмастерьем, с открытой улыбкой чистосердной простоты безбоязненно и прямодушно смотрящим в беспредельную даль светлого будущего и обличье привередливого клиента, но видавшим виды сорокалетним чоботарём, сравнивающим самоё человеческую жизнь с судьбой вон того замшевого мокасина, бывшего красавца и щёголя, теперь же разбитого и бессмысленного инвалида, нелепо лежащего под Юликовым станком да дожидающегося последней его, Юлика, милости – когда-де он поборет лень да, собрав ни к чему не пригодные обноски ботинок, сапог и туфлей, путающихся под ногами по самым неожиданным и недоступным местам мастерской, прихватит в том числе и нашего замшевого приятеля да и вынесет весь этот хлам в мусор.
Многое изменилось вокруг Юлика, многое, не успев как следует толком расцвести, уже потускнело и застарелось, многое и вовсе, не успев измениться и постареть, отошло за ненадобностью; точно так же сообразно времени не остался неизменным и наш герой. Теперь взорам трепещущего клиента являлся молчаливо серьёзный, не поднимающий глаз сапожник с большими залысинами на всегда опущенной голове да плотно застёгнутыми рукавами на кистях неторопливых рук, и неизменным, аккуратно подпоясанным кожаным фартуком вокруг слегка полнеющего стана. Ничто не выражалось на всегда склонённом лице его, когда ровным движением он привычно обтачивал только что подбитый каблук, точно так же ничто не выражалось на нём, когда, не поднимая взора, ровным голосом, без дальных преамбул он тихо запрашивал неслыханно заломленную, чёрт-те знает какую цену за тот же самый добротно обточенный каблук.
В один из добрых вечеров уже знакомых читателю цеховых застолий Казимир Тадеевич, загрустив как-то по-особенному, проникся чувством почти отеческой заботы о прекраснодушной будущности своего повзрослевшего подопечного. Мастеровой люд как раз оседлал волну силой в три – четыре балла и потому минута для задушевного собеседования представлялась Казимиру как нельзя более уместной и подходящей. Начал он как всегда издалека и с привычно иносказательного полунамёка – выпив добрую чарку оковитой и любуясь гранёными боками стекла против мягкого и приятно приглушённого света невероятно загаженной мухами лампочки, вспомнил, как добре пили горилку деды козаки, как после добре гуляли их сабельки по небритым и бритым шеям всегда неправедно виноватых и неугомонно подлых ворижэнек88, как цветёт пышным цветом преданий и песен немеркнущая и громкая их слава и, наконец, о том, как беспощадно и невозвратно быстро летит неблагосклонное к тщетным человеческим трудам и помыслам время.
Между прочим невзначай вспомнил и о том, как впервой, ещё неумелым и неловким подмастерьем, Юлик появился в чоботарне и, по всей видимости рассудив, что предисловие вполне удалось, перешёл к самой сути полюбившейся ему мысли:
– Юльцю, ты знаешь, що баба бэз дида – як борщ бэз хлиба, а годи вже й казати, що дид бэз бабы – як чоботарь бэз лапы.89
Заметив на оживившемся Юликовом лице движение заинтересованного внимания, безбоязненно и прямо Казимир продолжал свою речь о том, что Юлик – хлопчик дорослый90 и что пора бы ему: виддаты всю душу, жыття и сомбрэро91 за взгляд какой-нибудь чернобровой жиночки, то есть жениться.
Здесь Казимир позволил себе глубокомысленный и обширнейший экскурс в историю отношений между женщиной и мужчиной, из которого явственно вытекали все преимущества именно семейной жизни – были упомянуты с размягчённым довольством неги и блаженства: бабки, вареники, ушки, деруны, пляцоки, налысники,галушки, сырники, язык заливной, язык в сметане, паштеты, сальтисоны, шынки, мачинки, польский борщ92 (не ел ничего вкуснее и сытнее) и, конечно же, добротный и густонаваренный украинский борщ,– который в пламенной картине приманчивого соблазна ярким запахом молодого чеснока смущает самый рассудок и заставляет чуднотрепещущую душу сладостно замирать в предвкушении неизъясненного наслаждения – первой, ещё нестерпимо горячей ложки этого божественного варева.
Согласись, досточтимый мой читатель, Казимир мудро и со знанием дела вёл неспешный свой приступ к самым отдалённым и неведомо потаённым уголкам души сорокалетнего холостяка. Что может быть сильнее обольщения украинским борщом?
Заметив несомненно положительный эффект своего удачливого предприятия и воодушевившись достигнутым успехом, Казик начал обсуждать как дело несомненное и давно решённое на кого именно Юлиану стоит обратить свой переборчивый взгляд, и, хотя по глубочайшему его, Казимира, убеждению:
– Вид Киева до Кракова вси пани одынакови93,– стоило, однако, исключить из обширного списка претенденток категории наименее достойные и неподходящие для завидной и, несомненно, желанной участи – быть супругой великохарчевского чоботаря. К числу недостойных высокого предназначения относились женщины, именуемые как: нэвыдальцэ с фуркальцэм94. Вспоминая об этом нэвыдальцэ, а особенно же об его фуркальцэ, Казимир досадливо морщился и изображал на своём решительно всезнающем лице последнюю степень презрительной гадливости и неприятия.
Отчего-то так же непримиренчески решительно Казимир Тадеевич был настроен и относительно соискательниц с предположительно высокой степенью достатка. И хотя: "У богатои дивкы горба нэ выдно95,"– но добра от союза с этой горбатой дивкой не жди – уси гроши пойдут на роско'ши96 и выйдет-то точно как в поговорке: мав гроши на пидошву та дратву, та й попав у тиятру97.
– Ни,– продолжал Казик,– нам потрибна газдыня!98
Далее следовало подробнейшее, с несомненной степенью достоверного превосходства, выхваление газдыни перед нэвыдальцэм и театральной девой – горбатою дивкою. По искреннейшему убеждению Гуля: газдыня и борща сварит, и хату приберёт, и безотказно палко покохае чоловика99, и при всём том с галичанской домовитостью: грошэнята збэрэжэ100.
Здесь Казимир Тадеевич вновь обратил свои взоры к пустому гранёному стаканчику да до невероятия засиженной назойливыми мухами лампочке – улыбка благодушного мечтанья широко и вольготно красовалась на его увлечённо многообещающем обличье:
– И станэш ты, Юльцю, господарэм, и будэш газдой! А господар, Юльцю, вин як чыряк, дэ схочэ – там и сядэ, шо схочэ – тэ й зробыть.101
А там, продолжал в том же духе Казик, если Бог поможет, то пойдёт как по писаному:
– Гу-цю-цю, Иванцю', – за тры литы штыры диты!102
Юлиан, оседлавший к тому времени пятибалльную волну, с чувством простодушного умиления и тихо восторженного увлечения внимал соблазнительным доводам мечтательно разошедшегося Казимира, и лишь одно вызывало у него недогадливый интерес: где именно можно бы сыскать тех многих женщин, которые ищут случая именоваться газдыней великохарчевского чоботаря?
На это находчивый Казимир без смущения заявил, что незачем далеко ходить, что двумя этажами выше над жильём Юлиана, к примеру, живёт прехорошенькая незамужняя жиночка, которая, без сомнения, почтёт за счастье, что зовут её, кажется, Орися, и даром что: "И замужэм нэ була, и бэз мужа нэ жыла103,"– из неё будет на диво файна104 жинка (при всём том Казимир скромно отчего-то умолчал, что Орися Казимиру хорошо знакома и приходится ему родычкою105).
Юлик с восхищением смотрел на Казимира и дивился догадливой простоте его ко времени пришедшихся мыслей, тем более что и сам он давно заприметил миловидную соседку и был рад случайным взглядом встретить её привлекательную фигурку, и лишь одно ещё маленькое недоразуменное препятствие, почти мелочь, мешало ему полностью и безоговорочно согласиться со старшим своим товарищем: как с ней можно бы познакомиться ближе так, чтобы это не выглядело именно как желание знакомства с его стороны, но, напротив, было бы ненавязчиво и естественно, как бы случайно, но одновременно запоминающимся и эффектным образом? На это Казимир попустительским тоном преувеличенно развязного покровительства ободрительно отвечал: "Чи ты нэ лэгинь, чи ты нэ хлоп?106"– и в выражениях самых непритязательных и простых разъяснил, что нет ничего проще, что было бы только желание, что можно, к примеру, одевшись попристойнее, подняться двумя этажами выше, позвонить Орисе в дверь да и попросить с видом неотлагательной спешности праску107, моя-де только что сгорела, а нужда в ней очень велика – спешу на деловую встречу и хотелось бы выглядеть достойно и презентабельно.
Что может быть ближе и понятливей непредсказуемо своенравному женскому сердцу забот мелкой хозяйственности? Затем необходимо будет возвращать эту вымышленно необходимую праску со словами ласковой благодарности и признания – Орисе почти наверняка будет приятно видеть облагодетельствованного ею одинокого мужчину. Завяжется знакомство, привязанности, симпатии, а после, как знать: "Визьмэтэ шлюб,108– и здесь Казимир, щурясь что-то слишком сладко и приязненно, с видимым удовольствием красноречивого щегольства вновь повторил понравившееся ему,– та й гу-цю-цю, Иванцю', за тры литы штыры диты!"
Не буду, дражайший мой читатель, понапрасну занимать твоё внимание описанием того, как наш Юлиан, полный поэтических грёз и мечтаний, не разбирая пути, возвращался домой, как, порядком поплутав и, наконец, придя в свою квартирчёнку, не подумал, противу обычного, об ужине да добротно посоленной краюхе ржаного хлеба, как, позабыв даже о заветном альбоме, в некоей эйфории от явственно рисующихся его воображению картин привлекательной и несомненной будущности, не раздеваясь, развалился на многострадально скрипящем своём диванчике...
За окном медленно смеркалось, прямо перед Юликом на потолке копошилась неугомонная муха, и было что-то чудное и невыразимо прекрасное и в темнеющем окне, и в потихоньку сереющем потолке, и в самой этой суетливо копошащейся, неугомонной мухе. И Юлику хотелось, нет, положительно, он уже явственно чувствовал, что рядом с ним лежит его Орися, что её мягкий локон щекочет, чуть касаясь, его, отчего-то пылающую, щёку (ах, ради всех святых, памятливый мой читатель, будем снисходительны и, простив Юлиану, не станем вновь и не к месту вспоминать о настигшей его в тот вечер пятибалльной волне), что они вместе сердечно милуются и дивуются этой неугомонной мухе и вот уже размышляют, выдвигая друг перед другом самые невероятные предположения, как же эта муха противу всех законов физики не падает, но держится вниз головой на умопомрачительной для неё высоте потолка:
– И як тильки-но оцэ вона тримаеться на стэли?109
И чем дальше – тем больше: вот они уже муж и жена, и Орися, сев у окна, вышивает чешским бисером иконку святого семейства, Юлик же ищет обронившиеся бусинки и Орися, его Орися, в знак благосклонной благодарности, смеясь и радуясь каждой найденной бусинке, целует в лобик своего заботливого чоловика; вот Юлиан, возжелав большего, потихоньку ворует из под носа целую жмэню110 бисера и, неприметно рассыпав его по полу, с заботливым усердием сосредоточенного собирателя кладёт заветные камешки в Орисину ладошку, его же Орися, зная о подвохе, откидывает прехорошенькой ручкою спадающие кудри с прекрасного своего лба, весело улыбается и дарит щедрыми поцелуями своего любвеобильного чоботаря уже в щёки.
И в этих невинных мечтаниях для Юлика всё было столь ясно и дивно привлекательно, столь очевидно и правдиво, что неприметно воображаемая явь перешла в столь же сладостную картину упоительно безгрешного сна. Здесь, уже представляясь состоявшимся отцом семейства, Юлиан сидит себе почтенным чиряком среди резвящихся диточок111 (а их у него пятеро – нет, семеро) и, гордо озирая своё разросшееся семейство, затейливо радуется многочисленной его неуёмности да силе. И рядом сидит его Орися, и её рука покорно и мягко лежит в его руке, и Юлиан счастлив беспредельно, счастлив полно, как только может быть счастлив сорокалетний холостой чоботарь, истосковавшийся по дразняще чесночному запаху густонаваренного украинского борща...
Но что это?.. Кажется, внутри Юлиана что-то похолодело – что это?.. Двое младшеньких, притаившись в углу у стола, начали плаксивую ссору из-за слишком хорошо знакомого читателю пухлого альбома. Вот они силятся отобрать друг у друга целые кипы разбросанных из его вместительных карманчиков сокровищ, вот они в пылу мальчишеской склоки беспощадно тянут, мнут и рвут драгоценные фантики, вот они схватили самый альбом… ещё мгновенье…и старенький альбом, не выдержав чудовищной пытки, рвётся с сухим треском на жалкие половины. Что это?.. Ужас и отчаянье, и страх вдруг сковали Юлика, потрясённый увиденным он обращает несчастное лицо своё к Орисе, но та отвечает на его запрос всегдашней своей ласковой улыбкой, дескать, пустое: "Нэхай бавляться, абы мовчалы112." Как?! Возмущение и негодование, боль и досада от увиденного, досада и боль, а ещё больше от услышанного, и ужас, и отчаянье, и нечем помочь, и нельзя исправить, и не повернуть уж вспять – уже он семейный, зависимый чоловик, и тут как в омуте: и занапастылы козака113, и не выбраться, и семеро детей, мал мала меньше, обсели тесным кругом – и пищат, и кричат, и требуют своего, и Орися – Орися, глупо улыбаясь уже приторной и фальшивой улыбкой, будто не разумея, но нарочно, как малому дитяти: "Нэхай бавляться..."

(в окончание)