?

Log in

No account? Create an account

Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь
aesthetoscope
1.

Шелестит занавеска. Это сквозняк. Анна Георгиевна не любит сквозняки.
Гульнара обтирает комод. Нужно заканчивать уборку. Скоро полдень.
Чтобы осмотреться в гостиной, нужно встать в центре, возле большого, рассчитанного на двенадцать кувертов овального стола (стульев было только шесть). Стоять здесь лучше босиком, чтобы почувствовать ступнями, до чего мягок расстеленный на полу ковёр. Прежде чем осмотреться, можно провести ладошкой по столешнице – мраморной, зелёной, с золотистыми прожилками.
Перед вами (за столом) – светло-жёлтая стена с двумя окнами; под окнами – пластмассовые корчаги, из которых тянутся тонкие пальмы. Правее по стене, в углу, устроен бутафорный камин (две чёрные кариатиды поддерживают его широкую полку). Возле камина – подставки для ваз, шкатулок, серебряных статуэток, хрустальных композиций; за ними, на стене, – зеркало в резной раме.
Если вы посмотрите направо, то увидите выход в прихожую. Слева от вас – дверь в другую комнату; возле неё – фигурка изогнувшейся вокруг шеста кошки. Сзади вас – диван, кресло, комод с вырезанными по бокам амурами и поставец 18-ого века. Над ними, по стене, висят ковёр, медальоны, шпалеры, живые картины, копии известных сюжетов, три календаря, фотографии в золочёных рамках. Под карнизом закреплён кондиционер. На потолке виноградной кистью висит люстра.
Гульнара, бормоча рваную мелодию, обтирала рамки фотографий. В соседней комнате ругались. Слова звучали сдавленно, неразборчиво. С улицы доносились гудки машин. На втором этаже играла музыка. Занавеска по-прежнему шелестела, притягивалась к окну.
- Замолчи! – уже отчётливей раздалось из комнаты.
Это Коля ссорился с женой – Машей.
- Тварь! – мужской голос. – Что ты мне вечно пытаешься…
Красивая пара. В самом деле: улыбчивые, не стеснявшиеся показать свою любовь, они были хороши в любом окружении, тем более – в богатом и уважаемом, к которому уже десять лет были привлечены Анна Георгиевна и Александр Николаевич – родители Коли.
- Что?! – мужской голос делался громче. – Тебя спрашиваю! Бегала …
Гульнара включили пылесос; теперь не удастся расслышать ни единого слова. Музыка сверху тоже пропала в гуле заработавшего мотора.
В гостиной пахло утренней росой, пионами и цветками хлопка. Такой перечень был безукоризненно верным; именно эти запахи указаны на купленном вчера освежителе воздуха. Гульнара каждые два часа опрыскивала подобными ароматами первый этаж и прихожую.
Но… вступление получается затянутым; а ведь повествование будет об одной только фарфоровой вазе. Как раз сейчас на неё смотрит Гульнара.
Ваза стояла неприглядная, плюгавенькая. К тому же – старая. Подол её был широкий, разрисованный заострёнными арками. Чуть выше была толстая и неровная линия, за которой начинался основной рисунок. Между покатых боков вазы синими, чёрными и белыми красками была устроена типичная китайская сценка. Так считал Александр Николаевич. По крайней мере, типично-китайскими ему казались путаные стволы бамбука и стоящие под ними мудрецы с раскрытыми книгами в руках. Ли́ца мудрецов были щербатыми, словно булыжники; едва удавалось различить на них глаза, нос, рот и несколько полосок всклокоченной бородёнки. На голове у мудрецов вились не то косички, не то растерзанные по ветром шляпки. К горлышку ваза сужалась; оканчивалась она широким раструбом с закруглёнными краями. На горлышке были вырисованы два жёлтых и, пожалуй, чересчур маслянистых цветка.


Читать дальше...Свернуть )

Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь (продолжение)
aesthetoscope
(в начало)

4.

- Что это? – спросил Миша, надевая очки.
- Это? – удивилась Гульнара. – Это… ваза.
Они стояли в конце широкого зала. Тут всё заставлено картинами, книгами, торшерами, статуэтками, шандалами, сумками, бюварами, тумбами, тубусами… В углу – бюст Петра I; здесь же – голова Ленина. В запыленных витринах лежали украшения, шитые серебром закладки, обхваченные стразами карманные часы, шкатулки, гребни, чернильницы. Рядом со столом, на тумбочке – букет пластмассовых роз.
- Я вижу, что ваза, – Миша черкну́л что-то в лежавшей перед ним тетради.
- Ну тогда в чём дело?
- Вы хотите её продать?
- А ты думаешь, я пришла похвастаться – смотри, что у меня есть?
Гульнара усмехнулась. Миша взял вазу. Осмотрел её. Провёл пальцами по раструбу. Постучал ногтём по днищу. Китайские мудрецы. Стволы бамбука. Густой жёлтый цветок.
- И сколько вы хотите за эту прелесть? – спросил мужчина. Он отвёл очки на макушку и теперь, зажмурившись, так остро всматривался в лицо одного из мудрецов, словно надеялся в морщинах на его лбу прочесть какую-нибудь китайскую мудрость.
- А сколько дашь? – Гульнара тёрла ладонями кофту, моргала. Вздохнула. Дёрнула носом. Свела брови, приподняла голову и - чихнула. Здесь пыльно. Отзвуки чиха прошмыгнули где-то в углу, между книгами.
Миша опустил очки на глаза; отставил вазу.
Антикварная, в которой горничная пыталась сбыть вазу, была в десяти минутах от дома. Нужно только перебежать через дорогу, подняться по растрескавшейся лестнице, свернуть налево, обогнуть школу, пройти не больше ста метров по аллее и – уже видна вывеска: «Подвал антиквара».
Миша был не дурак. Он понимал, что ваза краденая. Откуда узбечке (ведь она узбечка?) взять её, как не с хозяйского стола? Миша знал Анну Георгиевну и Александра Николаевича; многое из того, что висело или стояло в их гостиной, когда-то пылилось здесь, в этом подвале. Значит, краденое. Но мне-то что?
- Так сколько? – женщина взглянула на часы за спиной антикварщика. Лицо её выстудилось. Бьётся сердце. Не может быть. Уже… Нет! Они показывали неправильное время. Гульнара успокоилась. Тут висело ещё несколько часов – все тикали в разнобой…
- Ей не больше пяти лет. Подделка под старину.
Гульнара понимала, что Миша может обо всём рассказать Александру Николаевичу. Но зачем ему это? Она и прежде приносила сюда хозяйские безделицы. У них ведь валяется, а ей – скромная подработка.
- Не ври! Она старая…
- Об этом, давайте, я́ буду судить. Так вот. Ваза новенькая. Хорошая копия. И фарфор добренький. Я бы взял. За две тысячи.
- Две тысячи! – возмутилась Гульнара. Она не знала цен и готовилась протестовать против любого предложения. – Нет. Это невозможно.
- Большего я не дам.
- Не дури.
- Не дурю.
В подвале было душно. Сумрачно. Днём и ночью здесь всё было одинаковым. Ни одного окна. В углу жужжит вентилятор. Тикают часы; много часов; тикают невпопад.Читать дальше...Свернуть )

Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь (продолжение 2)
aesthetoscope
(в начало)

5.

Александр Николаевич вернулся вечером, в одиннадцать. Он был в бильярдной. Анна Георгиевна приехала ещё позже, в полночь. Она была на похоронах. Позавчера умер её дядя. От мужа пахло алкоголем. Это хорошо. Едва ли он разглядывал домашние вазы. Значит, пропажу не заметил. А то устроил бы…
- Здравствуй, родная, - Александр Николаевич обнял жену. Положил ей на плечо голову. Перегар. Мерзкий запах.
Анна Георгиевна была у Миши. Он удивился тому, что женщина пришла на день позже. О похоронах ему не сказала. Вазу сделал хорошую. Я бы сама ни за что не отличила… И рисунки те же, и цвета… Улыбнулась. Нужно скорее снять чёрное. Оно мне не к лицу.
- Ох уж эти похороны, - протянул Александр Николаевич. Он улыбался, но говорил так, будто готов заплакать, если к этому найдётся удобный повод.
Женщина не ответила. Отстранила мужа. Разделась. Александр Николаевич прилёг на кровать; держался на локтях и смотрел на жену; ухмылялся.
Быстрее спуститься в прихожую! Ваза была в сумке. Сумка – под вешалкой. Надеюсь, никто в неё не полезет…
- Чего это ты так торопишься? – улыбался Александр Николаевич. – Иди лучше ко мне…
- Подожди, Саш…
- Чего ждать? Иди! – мужчина вяло махнул рукой.
Не насытился ещё? Знаю я твой бильярд…
- Ань, ну ты чего? Зачем одеваешься? Я думал… ты это… - Александр Николаевич загигикал. Шикнул слюной. – Ой… – Пришлось вытираться.
Анна Георгиевна надела домашнее платье – с цветными полосами и оборками. Ворохом забросила траурную одежду в шкаф.
- Подожди. Мне нужно в туалет.
- А… Ну это дело святое, - снова гикнул мужчина. Расслабил руки и весь обвалился в кровати.
Анна Георгиевна спустилась на первый этаж. Остановилась перед отворотом в гостиную. Сумка – на месте.
В гостиной возле окна стояла Маша; в ночной сорочке, с распущенными волосами. Перед ней на стуле сидела Гульнара.
- … тебе говорить?
- Простите, я…
- Что?! – Маша вскинула руки.
Окна затянуты шторами. Включен кондиционер – холодно. Вывешенная под консолью фигурка покачивается. Люстра горит всеми ягодками. На столе лежат тряпичные подстилки для тарелок и деревянные – для кастрюль, чайника. Самой посуды уже не было.
- Простите, мне… – бормотала горничная.
- Что?! – крикнула Маша.
Анна Георгиевна улыбнулась. Невестка бывала дерзкой только в общении с прислугой. С другими она говорила тихо, боязливо. Девятнадцать лет. Полгода назад Коля привел её в дом. Красивая. Анна Георгиевна однажды видела её в ванной. Хорошее тело. Но не более того. Ни образования, ни, собственно, мозгов…
- Я тебе говорила, ничего не трогай у меня на комоде?!
- Я только…
- Что?!
Анна Георгиевна взглянула на сумку.
Читать дальше...Свернуть )

Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь (продолжение 3)
aesthetoscope
(в начало)

6.

Утром в гостиной было светло.
Между камином и проёмом, ведущим к лестнице, на подставках красовались статуэтки, часы с золотыми ободком и циферблатом, хрустальный глобус. Из приоткрытого окна сквозило, и тряпичная юбка на фарфоровой статуэтке подрагивала. На одной из подставок – китайская ваза. Синяя, с мудрецами. В стороне, ближе к углу комнаты, стояла ещё одна китайская ваза. Синяя, с мудрецами. Вазы были точными копиями одна другой. Ариф моргал, ковырял в носу указательным пальцем. Почему их теперь две? Непонятно… Мальчик отошёл к дивану; сел; взглянул на глиняную кошку – ту, что замерла возле двери. В Колиной комнате сейчас никого не было – Ариф уже посмотрел.
Нужно придумать, о какой сумме говорить с Александром Николаевичем. Не зря же мальчик подслушал разговор хозяйки с Андреем… Или пойти к Анне Георгиевне? Она могла бы заплатить за молчание. Ариф улыбнулся. Он представил, как подзывает женщину, как говорит ей, что знает её тайны, угрожает; она просит не рассказывать мужу о разбитой вазе, обещает откупиться; мальчик отказывается от денег; приказывает Анне Георгиевне раздеться; она, конечно, возмущается, начинает ругаться, но потом – куда денешься – расстёгивает платье. Ариф трогает её грудь, живот. Так поступал с женщинами Коля. Целует… Ариф вздрогнул – кто-то хлопнул калиткой.
Мальчик взбежал на второй этаж.
- Куда?! – вскрикнул Александр Николаевич, затягивая на халате пояс. Он только что вышел из ванной.
Ариф замер. Нет… к чёрту бабу! Деньги лучше.
- Куда эт ты понесся?
Ариф молчал. Пальцами стягивал подол футболки. Наконец, посмотрел мужчине в глаза и промолвил:
- Угадайте что…
Александр Николаевич понял.
- Сто рублей хватит? – спросил мужчина. Он подозревал, что Ариф расскажет что-нибудь занимательное. От него он узнал, что Ксюша навещает Колю. Хорош сынок…
- Пятьсот, - прошипел мальчик. Глаза его были чёрными, звериными.
- Ишь… Пятьсот. Чего это ты тарифы завышаешь? – усмехнулся мужчина.
Мальчик не ответил.
- Ладно. Жди в подвале.
Читать дальше...Свернуть )

Евгений Рудашевский (Москва). Китайская ваза династии Синь (окончание)
aesthetoscope
(в начало)

7.

- Ты у нас идёшь сюда, - шептал Миша. – Вот, молодец. Хорошая девочка. Умница. Так, а ты у нас садись вот сюда. Мо-ло-дец! Хорошая девочка. Смотри, какая у тебя славная соседка! Пять тысяч сто сорок. Это у нас… Это у на-а-ас… Ага… Вот! Это у нас за бронзовую балерину. Отлично. Ну что? Что ты на меня так смотришь? А? Прелесть какая, ну-ка давай…
Миша говорил с числами, которые записывал в книгу продаж. Так было веселее. Всё равно никто не слышит. Иначе – скучно. Мужчина однажды купил радио: среди подчинённых ему вещей заговорили чужие голоса; начались рассказы об убийствах, грабежах и прочей грязи. Мише это не понравилось. Радиоприёмник он продал. И рад был вновь в тишине говорить с числами. Они отвечали ему послушанием – садились в той колонке, которую он им определил.
Миша поправил очки, провёл вспотевшей ладонью по лысине. Вздохнул. Всё, продажи вписаны.
Мужчина достал яз ящика зачитанную до ветхости книгу по антикварному делу. Положил на неё голову. Задремал. Проснувшись, огляделся. Зевнул. Открыл книгу. Прочёл несколько строк; отвернулся к стене. Зевая, взглянул на шкафы. Нужно всё-таки разобрать склад. А то глупо получится. Я всё разложу; потом разберусь с завалами и – всё заново раскладывать, классифицировать? Эти мысли Миша повторял себе уже много лет.
Закрыл книгу. Зевнул – долго, глубоко; прослезился. Вспомнил Надю – девушку, с которой дружил в молодости. Миша рассказывал ей о свободе путешествий. Говорил, что начнёт странствовать.
- Что за счастье прыгнуть в поезд, ночью, не разбирая дороги, - шептал он Наде. – Спать на крыше или в багажном отделении, чтобы утром соскочить на незнакомой станции. Даже не спросить её названия… Представляешь? Не знать ограничений! Мчаться на машине, перебираться на корабль – плыть; потом – вновь поезда; путаные дороги… Всё это – кувырком, без оглядки. Затем усесться в тихом углу; открыть атлас – и гадать, где ты очутился: пробовать на вкус всякие имена, выписывать их и спорить, какое окажется ближе к истине… Так познать людей и весь земной шарик!
Девушке нравилось слышать эти слова: «земной шарик».
Миша звал её путешествовать. Она соглашалась. Ей было семнадцать. Отец её сидел. Мать – запойная. Надя была высокой, с короткими каштановыми волосами. Волосы её всегда пахли табаком – мать курила в квартире. Миша помнил этот запах. Он рассказывал девушке о далёких странах – о Фиджи, о Шри-Ланке, о Зимбабве – и она тесно прижималась к нему. Миша не знал этих стран, но уверенно говорил о слонах (высоких, топчущих землю), о джунглях (полных обезьян, анаконд), о туземцах (раскрашенных татуировками, проколотых палочками). Надя дышала ему в шею и просила скорее уехать. Она оставалась у него ночевать; ложилась спать в футболке; Миша откатывался на край кровати – опасался во сне прикоснуться к девушке, к её тёплому телу. Его смущала подобная близость. Миша был старше Нади на девять лет. Ночью, в бледном свете звёзд, он разглядывал её лицо, слушал её дыхание. Совсем ещё ребёнок… Такая уютная, мягкая. Миша просил девушку подождать. Он был бы рад сегодня же отправиться в путешествие, но нужно было разобраться с наследством – дед оставил ему антикварную лавку. Миша обещал в два месяца решить все дела. Он хотел прибраться на полках, отремонтировать шкафы и продать магазинчик. На полученные деньги они смогли бы облететь земной шарик.
Читать дальше...Свернуть )