?

Log in

No account? Create an account

Давид Шраер–Петров (США, Бостон). Бюст Есенина. Повесть
aesthetoscope
Мастерская Евы находилась в полуподвальном помещении пятиэтажного дома поблизости от угла Кировского проспекта и речки Карповки в Ленинграде. Начинались шестидесятые. Культ Сталина был развенчан. Оттепель закончилась, проторив дорожку некоторой свободе творчества. Даже не оговоренное как дозволенное (без нападок на систему!) андеграундное искусство создавалось творческим людом без ожидания последующего карающего наказания.
Илья Равин учился тогда на четвертом курсе медицинского института. Это был высокий худощавый молодой человек, еврейские черты лица которого смягчались улыбкой смущения, а серые глаза смотрели заинтересованно и доверчиво. Его друг — Борис Рябинкин, коренастый, светлоголовый и голубоглазый парень с неожиданно изогнутым по–еврейски носом, являл собой собирательный портрет наследника семитских и славянских генов. Он учился в автодорожном институте. Илья и Борис оказались в мастерской Евы случайно, если принять осмысленную (постфактум) случайность за один из результатов активности космической системы. До этого друзья допоздна засиделись в кафе «Снежинка», которое находилось в двух шагах от площади Льва Толстого. Памятная площадь в жизни Ильи. От площади было рукой подать до медицинского института. Всего одна трамвайная остановка.
В «Снежинке» было тепло и сыро от притащенного и подтаявшего снега, смешавшегося с опилками. Пол подметали и протирали не чаще одного–двух раз в день. Зато мраморные столики во–время вытирались улыбчивыми официантками. Сосиски и лимонад стоили недорого. А на то, что посетители приносили с собой водку в портфелях, чемоданчиках, и в карманах пальто или курток, а потом смешивали тайком с лимонадом, персонал «Снежинки» смотрел сквозь пальцы. Чаще всего официантки знали в лицо своих постоянных посетителей и не были к ним строги. За это они получали небольшие, но несомненные чаевые.
Читать дальше...Свернуть )

Давид Шраер–Петров (США, Бостон). Бюст Есенина. Повесть (продолжение)
aesthetoscope
(в начало)

Читатель вправе спросить: «А как же относилась ко всему, происходившему с Борисом его мать?» Она не вникала в мир души своего сына, сведя заботы о нем к приготовлению еды, обстирыванию и прочим повседневным обязанностям, которые в России ложатся на плечи женщины из рабочей, а прежде — крестьянской среды. Мать Бориса — Любовь Ивановна (младшая) сама недавняя крестьянка, пришедшая в город на кондитерскую фабрику имени Микояна, выскочила замуж за непутевого еврейского юношу, разошлась с ним через полгода, родила и подняла на ноги (при участии круглосуточных яслей) сына Бореньку, а потом всю свою душевную и физическую энергию, оставшуюся после трудовых часов на фабрике и усилий по воспитанию сына, сосредоточила на любовной заботе о втором муже, Леопольде Леопольдовиче, выходце из обрусевших поляков, молчаливом технике при электронном микроскопе в лаборатории вирусологии одного из микробиологических институтов. Леопольда Леопольдовича она любовно называла Левочка, не подозревая, сколько в этом заключено иронии. Левочка был природным антисемитом. Он ненавидел евреев безусловно. Без определенных причин. Просто ненавидел. И надо же было случиться, что его пасынок Борис окажется сыном еврея! Но Левочка твердо знал, что необходимо держать язык за зубами. Поэтому, он никогда не участвовал в беседах с Любовью Ивановной или Борисом на опасные темы. А поскольку жизнь большого города неминуемо пронизана присутствием евреев, формой этой жизни для Левочки (Леопольда Леопольдовича) стало молчаливое сосуществование при минимальном контакте с внутренней средой комнаты (в коммунальной квартире), где, кроме Левочки, жили Любовь Ивановна и Борис. Леопольд Леопольдович приезжал на трамвае номер 21 к девяти утра в лабораторию, получал задания от научных сотрудников, выполнял большую часть работы, прерывался в полдень, чтобы съесть бутерброд, приготовленый Любовью Ивановной, дорабатывал положенное время и возвращался домой, чтобы проглотить ужин и наброситься на чтение очередного романа. Левочка был ненасытным пожиратем романов, заменяя реальную жизнь — выдумками писателей. Он был всеяден, как акула, переваривая (пропуская через кишечник мозга) всякую печатную продукцию, включая полчища томов Вальтера Скотта, Виктора Гюго, Оноре де Бальзака, Элизы Ожежко и Михаила Шолохова. Портрет Левочки вполне соответствовал его характеру. Острый скалистый профиль с массивным мечеобразным носом. Рыба–меч. Пародоксально заметить (хотя это может разрушить представление о Левочке!), что отчим Бориса неизменно хорошо относился к Илье, подтверждая полную запутанность гипотезы биологического антисемитизма и отдавая пальму первенства антисемитизму иного рода. Скажем, антисемитизму социальному? Левочка не был верующим католиком. Тогда откуда у Левочки приязнь к Илье?
Читать дальше...Свернуть )

Давид Шраер–Петров (США, Бостон). Бюст Есенина. Повесть (окончание)
aesthetoscope
(в начало)

Маша ждала поезда на платформе станции Оредеж. Чуть поодаль стоял газик с потертой и местами залатанной брезентовой крышей. Шофер опирался на полуоткрытую дверцу машины, лениво покуривая папироску. Поезд остановился. Борис сошел из тамбура по железным ступенькам на платформу. Маша увидела Бориса и засмеялась, захлопала в ладоши безудержно, как ребенок. Даром что носила внутри себя их ребенка — Бориса и Маши. Она похорошела, как это бывает с молоденькими будущими матерями. «Боренька родной, приехал! Радость–то какая!» Борис не знал, что и делать с этой юной женщиной, матерью его будущего ребенка, который тоже его встречает тут же на плаформе, опустевшей после ушедшего поезда. Словно читая его мысли, Маша прижалась к его щеке, пригнув могучие плечи этого доброго великана по имени Борис, Боря, Боренька, Борюшка. Обхватила, пригнула, чтобы поцеловать в губы. «Я тебе, Машенька, подарки привез. Тебе и твоему отцу с матерью», — сказал Борис. «А мы стол накрыли. Родители с утра хлопочут. Отец дюжину бутылок накупил. А ты правда на мне женишься, Борюшка?» «А ты, правда, за меня пойдешь, Машенька?» «Пойду!» «Я тебе кольцо привез». Так они на платформе и поженились.
При полном согласиии Ильи была проведена генеральная уборка комнат. Любовь Ивановна выполнила эту главную веху в своем гениальном плане поселения сына Бориса с Машей и новорожденной девочкой, (в том, что девочка, они не сомневались!), которую в знак любви и преданности другу Илье и в память о его покойной матери собирались назвать Асенькой. Борис дважды наведывался в деревню Борщево не только ради посадки картошки, но и, главным образом, чтобы во–первых: расписаться с Машей в Оредежском ЗАГСе (отдел записей гражданского состояния) и во–вторых: присутствовать при вручении Маше — Аттестата об окончании школы–десятилетки. К счастью, одно событие совпало с другим. Маша ходила на девятом месяце беременности. Вместе с другими выпускниками и, конечно же, Борисом и своими родителями, она сидела в физкультурном зале школы–десятилетки, который был превращен временно в актовый зал. Борис держал молодую жену за руку. Маша едва успела получить из рук директора школы Николая Николаевича Веревкина — Аттестат, как почуствовала сильную боль в пояснице. Надо было спешить в Оредежскую больницу. Родилась девочка Ася. И вот Любовь Ивановна готовила комнаты Ильи к приезду сына с молодой женой и новорожденной внучкой.
Читать дальше...Свернуть )

Алексей Курганов (Коломна Московской области). Новый Год фельдшера Патрикеева. Рассказ
aesthetoscope
Тридцать первого декабря, в половине восьмого вечера, заведующий Мячковским фельдшерско-акушерским пунктом товарищ Патрикеев в очередной раз убедился, что Бога нет, а справедливости и подавно. В то время как все нормальные мужики бреют морды, пшикают на них одеколоном, надевают галстуки и начинают ходить голодными тиграми вокруг закусок, а особенно бутылок, приготовленных к встрече Нового года – так вот в это самое время к пункту подкатили потрёпанного вида «Жигули», из которых вылез гладковыбритый, в галстуке и уже слегка нетрезвый бывший механизатор, а ныне – охранник какого-то городского ЧОПа Мишка Полуянов и сообщил радостную новость, что у них в Подмалинках у Машки Скворцовой начинаются схватки, а у старухи Майорихи ни с того-ни с чего вдруг раздуло до таких невероятных размеров правую щеку, что ейный кабыздох Трезорка воет, не переставая, уже второй час, что навевает нехорошие подозрения о скорой смерти кого-нибудь из односельчан.
Закончив этот пространный монолог, Полуянов зачем-то снял с головы кепку, после чего ожесточённо почесал затылок, шумно сморкнулся и уже после всех этих процедур опасливо посмотрел на фельдшера.
Читать дальше...Свернуть )