?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Поделиться Next Entry
Ирина Сидоренко (Киев). Портрет Грет де Доран
aesthetoscope
Весна, подобно умелому художнику, разукрасила город одним быстрым движением кисти. Свод неба потерял блеклость и унёсся ввысь, став ярко-голубым. Сады и парки оделись нежной зеленью, и — самое главное — зацвели цветы.
Под окнами стройного высокого особняка из бледного розового мрамора росли розы, и аромат хрупких, едва успевших раскрыться бутонов наполнял комнату. Грет, уютно устроившаяся на подоконнике в обществе пузатых подушек, совсем позабыла о книге в своих руках и полностью отдалась чудесному запаху.
Она как раз собиралась вернуться к чтению, когда тихонько тренькнул колокольчик.
— Госпожа, пришёл господин де Лентиньи. Проводить его в гостевую комнату?
Грет легко соскользнула с подоконника.
— Ах, Мизетта, как мне надоели ухаживания этого месье! — расстроено воскликнула она. — Он вовсе не подходит моему кругу.
— Но, госпожа, он ведь ученик аптекаря! — с благоговением в голосе прошептала служанка. — И когда-нибудь сам станет аптекарем, почти ча-ро-де-ем…

Последнее слово Мизетта и вовсе произнесла едва слышно, словно оно было страшным проклятием.
— Чародеем! — Грет возмущённо всплеснула руками. — Когда-нибудь! Что за чушь! Мизетта, ты слишком много болтаешь. Мне пора положить этому конец. Проводи месье де Лентиньи. Я тотчас спущусь.
Грет захлопнула книгу, из которой так и не прочла ни строчки. Своими размышлениями она распалила себя, и теперь кипела от праведного негодования.

— Димир, вы совершенно невыносимы! Сколько раз я вынуждена вам отказать, чтобы вы прекратили свои настойчивые — замечу даже, слишком настойчивые! — ухаживания?
Де Лентиньи был бледным, тощим и долговязым и выглядел настоящим учеником могильщика, а вовсе не аптекаря в своём неизменно тёмном мрачном сюртуке со строгим высоким воротником. Его внешность оставляла после себя довольно неприятное впечатление: его лицо портило хмурое, усталое выражение, а кисти были слишком тонкие и изящные для мужчины. Грет, первая городская красавица, считала его недостойной партией — ведь за ней увивался даже сын герцога Роташи, сюзерена провинции Дегонь!
— Простите, мадам, — он покаянно опустил голову. — Вы правы, я слишком настойчив. Но я не могу отказаться от встреч с вами, мне совершенно невыносима подобная мысль.
Ах да, ещё он был чересчур прямолинеен и совсем некуртуазен.
Грет вздёрнула подбородок.
— Что бы вы ни говорили, Димир, это всё не ново. Однако на сей раз я вас прошу, чтобы вы оставили меня в покое. Я не намерена встречаться с вами. Потрудитесь впредь не попадаться мне на глаза, ибо я не желаю вас больше видеть!
Это казалось невозможным, но де Лентиньи побледнел ещё сильнее.
— Вы меня прогоняете? — его привычный голос вдруг оказался чужим, холодным и сухим, как зимний ветер, и Грет поёжилась, несмотря на тёплые солнечные лучи, проникающие в гостиную сквозь высокие окна.
Она взяла себя в руки — с немалым трудом, нужно заметить, — и кивнула.
— Надеюсь, вы более не потревожите меня своим вниманием, — произнесла она, напрягая горло, но, к своему удивлению, едва слышно.
В его глазах, обычно тёмных и непроницаемых, на мгновение мелькнула ярость — будто кто-то приподнял тяжёлую занавесь. Но, едва Грет успела присмотреться, как взгляд Димира вновь стал тяжёлым и пустым.
…Он ушёл, не проронив больше ни звука и даже не поклонившись на прощание. Страх Грет, в какое-то мгновение ставший отчётливым и гулким, как одинокий вздох в пустой комнате, превратился в гнев. Грубиян!

На следующий день город полнился слухами. Свет говорил о том, что она, Грет де Доран, наконец решительно отказала де Лентиньи, и он решился на месть. Некоторые поговаривали, что нет — это проявление несчастной любви, что бедный юноша решился на столь отчаянный шаг в минуту помутнения разума…
Так или иначе, но на внешней, фасадной стене её дома обнаружился прескверный угольный рисунок, неоконченный и обозначавший, вероятно, саму Грет. Она приказала немедленно смыть убогий набросок, однако, сколько слуги ни старались, ни одна линия не стала хотя бы самую малость тусклее. Должно быть, рисунок был сделан какой-то особой краской — всё же автор был учеником аптекаря.
В собственно авторстве де Лентиньи никто не усомнился.
Грет, при поддержке своей подруги Виол Ранторин почти полдня простоявшая около рисунка, наотрез отказалась ехать на бал, что давал сегодня маркиз Данийский.
— Моя дорогая, я не в состоянии станцевать ни один танец, — воскликнула она, не отрывая глаз от рисунка. — Я совершенно измучена! Нет, вы только поглядите на это!
Грет возмущённо указала пальчиком на чёрные линии и нахмурила изящные брови.
Красовавшийся на стене грубый рисунок, казалось, был выполнен детской рукой: круг — лицо, два кружка поменьше — глаза, неровная черта рта и небрежные штрихи волос. Ни малейшей схожести с оригиналом, но, каким-то образом, в изображении интуитивно угадывалась Грет.
— И это мой портрет? — она наморщила прекрасный маленький носик. — Какая безвкусица! Это просто чудовищно, как можно сравнивать это со мной?!
Она придвинулась к мадам Ранторин, чтобы та могла получше изучить её прелестный облик: золотые волосы, лёгкими волнами ложащиеся на точёные плечики, высокие аристократичные скулы, аппетитные розовые губы и очаровательные голубые глаза.
— Моя дорогая, и говорить нечего! Никакого сходства. Вы не должны обращать на рисунок никакого внимания. Дождитесь первого же дождя — и посмотрите, что с ним станется!..

Однако дождь, услышавший призыв и низвергнувший с небес свои воды уже на следующее утро, не сумел смыть рисунок — наоборот, сделал его ярче. Линии стали более чёткими, и это пошло портрету только на пользу: он обрёл странную гармоничность, не свойственную детским каракулям.
Грет, увидев рисунок и придя в негодование, смогла успокоиться только к обеду, а затем, признав правоту Виол, отправилась на бал. В конечном счёте, один маленький рисунок не способен ежедневно расстраивать её планы!
…Свет сверкал у неё в бокале, на её шее и запястьях. Ничего не изменилось: она по-прежнему была окружена поклонниками. Рисунок, казалось, только усилил её очарование. Грет едва успевала освежиться после очередного танца, как кавалеры принимались драться за следующую кадриль.
— А вообще, в портрете есть какие-то чары, — слышала Грет.
— Да-да, он притягателен, но причина этого совершенно неясна. Детский рисунок, не более… — делились впечатлениями в ответ.
Кружился вальс, сменяясь весёлой полькой. Кружилась голова и плясали в руках бокалы — один за другим, поклонник за поклонником, кокетливые улыбки, почти-двусмысленные шутки. Давно уже Грет не было так хорошо.

— Это потрясающе! Ещё два дня назад портрет выглядел обычными детскими шалостями, а сегодня…
Грет рассеянно кивнула. Спустя неделю после своего появления рисунок приобрёл отчётливое сходство с оригиналом, став талантливым наброском юного художника.
— Вы не знаете, что это могло бы означать? — заинтригованно спрашивала мадам Ранторин. — Вы не видели, как он рисует ночью? Вы должны были видеть!
— Нет, нет… я уже третью ночь не сплю! — Грет в отчаянии сжала руки. — Но я так его и не заметила. Он ни разу даже к крыльцу не приблизился!
— Ну что вы, милочка, — рассмеялась Виол. — Вы, должно быть, уснули — вот и не видели ничего!
Спорить было бессмысленно. К тому же, Грет и сама сомневалась, уж не спала ли она — слишком фантастическими казались ей другие объяснения.
— Должно быть, это заколдованный рисунок, — пробормотала она, но мадам Ранторин её не услышала.
…Портрет и вправду был словно зачарованный. С каждым днём он становился всё чётче, всё естественнее, всё вернее. Сейчас никто не смог бы усомниться, что именно Грет изображена на нём: несмотря на единственную краску — черноту угля, исполнение было превосходным в своей точности. Девушка на рисунке обладала лицом Грет и чёрными, едва не колышущимися под порывами ветра волосами.
Грет старалась не смотреть на портрет: её при каждом взгляде бросало в дрожь. Ей казалось, что она сама замурована в бледно-розовый камень, и безмятежность, написанная на лице двойника, пугала её.
Портрет обсуждал весь город: на балах и приёмах только и речи было, что о мастерстве ученика аптекаря.
— Это определённо лучший портрет, что я видел, — благосклонно улыбался герцог Роташи. — Де Лентиньи, конечно, каждую ночь дорисовывает его… Очаровательный подарок, вы не находите?
Грет не знала, что отвечать, и только растерянно кивала.
В последнее время по утрам она чувствовала странную необъяснимую слабость, которая, впрочем, проходила сразу же после завтрака. Однако Грет с тревогой вглядывалась в своё отражение: ей чудилось, будто черты её прекрасного лица бледнеют и расплываются, а волосы темнеют, и она превращается в свой портрет, запертый в мраморе…
Проснувшись как-то ночью от такого кошмара, она больше не сумела уснуть, и до рассвета просидела на кровати, обнимая свои колени, с широко раскрытыми глазами и сжатыми от напряжения зубами.

— Вы видели? У портрета появились краски!
Грет вздрогнула. Она по привычке не смотрела на своё изображение, и новость стала для неё неожиданностью.
Виол взяла её за руку.
— Грет, милочка, сегодня вы выглядите неважно.
— Дурные сны, — коротко объяснила Грет.
У неё не было сил рассказывать мадам Ранторин о том, что беспокоит её на самом деле, но Виол этого и не требовалось.
— Я вызову месье Груайя, чтобы он вас осмотрел.
…Доктор хмурился и качал головой, и наконец запретил ей вставать с постели.
— Это только слабость, — успокоил он Грет. — Ничего серьёзного, не беспокойтесь, госпожа де Доран. Я выпишу вам микстуру. Если почувствуете себя хуже, сообщите мне.
Однако к вечеру ничего не изменилось, и Грет, презрев наказ месье Груайя, нашла в себе силы прогуляться в саду, а заодно и взглянуть на портрет.
Это и вправду вдруг стало прекрасной картиной — рисунком называть её было более невозможно. Грет в изумлении рассматривала лицо девушки — своё лицо, знакомое и привычное, которое она каждый день видела в зеркале. Теперь сам портрет казался застывшим зеркалом: краска тронула губы, мягким блеском оттенила глаза. Только волосы оставались чёрными, угольными.
Грет всмотрелась в изображение. Ей померещилось, будто губы приоткрываются в безмолвной мольбе, в неслышном крике…
Она судорожно вздохнула и потеряла сознание.

— Грет, деточка, с вами всё хорошо? Вы выглядите бледной, — обеспокоено заметила мадам Карго.
Грет тускло улыбнулась.
Сегодня ей стало лучше, и доктор разрешил встать с постели, однако страшная слабость не отпускала её из своих объятий.
— Вы так молчаливы в последнее время, — мягко укорила её мадам Карго. — Знали бы вы, что толкует свет! О вас и этом несчастном мальчике-портретисте… Он ученик художника, не так ли?
— Нет, он ученик аптекаря, — Грет покачала головой. — Вы должны простить мне, мадам Карго, эти дни — страшное испытание для меня. Слабое здоровье не позволяет выходить в свет…
— Да-да, конечно! Мадам Ранторин ухаживает за вами, не так ли?
— Она очень добра, — кивнула Грет.
Виол становилась навязчиво-заботливой, но Грет терпеливо сносила все экзекуции: ею овладело безразличие. Единственное, к чему она ещё испытывала интерес, был её портрет. Она с тревожной настойчивостью выискивала в нём изменения и, найдя, приходила в неистовство.
Теперь она понимала, что с ней происходит: портрет и вправду обладал чарами, и эти чары крали её жизнь, отдавали её нарисованной девушке. Вот почему бессмысленно было пытаться поймать художника; его попросту не было!
А Грет — она, оригинал, постепенно потеряет свои краски, станет блеклой и безжизненной, в то время как портрет её оживёт. И тогда — она умрёт. Грет понимала это уже сейчас. И она понимала, чего испугалась в тот день, когда совершила ошибку, разрушившую её жизнь: в глазах де Лентиньи было в тот миг обещание смерти.

…Грет де Доран была бледна и измождена — мадам Ранторин погладила потускневшие, но по-прежнему прекрасные золотые волосы.
Завтра свет будет гудеть — и у всех на устах вновь будет красавица Грет. Вот только это будет её последний день; слишком быстро люди забывают своих кумиров.
Мадам Ранторин вздохнула и смахнула со щёк слёзы.
— Месье Груайя, будьте любезны, отдайте соответствующие распоряжения, — она оперлась на его руку, выходя из комнаты.
— Вы были очень добры к покойной, — доктор мягко, успокаивающе накрыл её руку своей. — Но вам также требуется отдых.
Виол кивнула.
Завтра весь свет будет говорить, как прекрасен портрет Грет де Доран. И какое несчастье, что она угасла, не успев увидеть его в день завершения…

Постскриптум

Грет была прекрасна даже на смертном ложе — настолько прекрасна, насколько это могла позволить смерть, дама ревнивая и злопамятная.
Димир вздохнул.
Сегодня, придя домой после похорон, он выбросит всё, что дарило ему такую сладость эти последние три месяца. Выбросит кисти, краски… выбросит свою мечту стать художником. Кара свершилась.



  • 1
Редакция Aesthetoscope

Весна, подобно умелому художнику, разукрасила город одним быстрым движением кисти. Свод неба потерял блеклость и унёсся ввысь, став ярко-голубым. Сады и парки оделись нежной зеленью, и — самое главное — зацвели цветы.
Под окнами стройного высокого особняка из бледного розового мрамора росли розы, и аромат хрупких, едва успевших раскрыться бутонов наполнял комнату. Грет, уютно устроившаяся на подоконнике в обществе пузатых подушек, совсем позабыла о книге в своих руках и полностью отдалась чудесному запаху.
Она как раз собиралась вернуться к чтению, когда тихонько тренькнул колокольчик.
— Госпожа, пришёл господин де Лентиньи. Проводить его в гостевую комнату?
Грет легко соскользнула с подоконника.
— Ах, Мизетта, как мне надоели ухаживания этого месье! — расстроено воскликнула она. — Он вовсе не подходит моему кругу.
— Но, госпожа, он ведь ученик аптекаря! — с благоговением в голосе прошептала служанка. — И когда-нибудь сам станет аптекарем, почти ча-ро-де-ем…

Последнее слово Мизетта и вовсе произнесла едва слышно, словно оно было страшным заклинанием.
— Чародеем! — Грет возмущённо всплеснула руками. — Когда-нибудь! Что за чушь! Мизетта, ты слишком много болтаешь. Мне пора положить этому конец. Проводи месье де Лентиньи. Я тотчас спущусь.
Грет захлопнула книгу, из которой так и не прочла ни строчки. Своими размышлениями она распалила себя и теперь кипела от праведного негодования.

— Димир, вы совершенно невыносимы! Сколько раз я вынуждена вам отказать, чтобы вы прекратили свои настойчивые, замечу даже, — слишком настойчивые! — ухаживания?
Де Лентиньи был бледным, тощим, долговязым и выглядел никак не учеником аптекаря, — скорее уж помощником могильщика, — в своём неизменно тёмном мрачном сюртуке со строгим высоким воротником. Его внешность оставляла после себя довольно неприятное впечатление: его лицо портило хмурое, усталое выражение, а кисти рук были слишком тонкими и изящными для мужчины. Грет, первая городская красавица, считала его недостойной партией — ведь за ней увивался даже сын герцога Роташи, сюзерена провинции Дегонь!
— Простите, мадам, — он покаянно опустил голову. — Вы правы, я слишком настойчив. Но я не могу отказаться от встреч с вами, мне совершенно невыносима подобная мысль.
Ах да, ещё он был чересчур прямолинеен и совсем некуртуазен.
Грет вздёрнула подбородок.
— Что бы вы ни говорили, Димир, это всё не ново. Однако на сей раз я вас решительно прошу оставить меня в покое. Я не намерена встречаться с вами. Потрудитесь впредь не попадаться мне на глаза, ибо я не желаю вас больше видеть!
Это казалось невозможным, но де Лентиньи побледнел ещё сильнее.
— Вы меня прогоняете? — его привычный голос вдруг оказался чужим, холодным и сухим, как зимний ветер, и Грет поёжилась, несмотря на тёплые солнечные лучи, проникающие в гостиную сквозь высокие окна.
Она взяла себя в руки — с немалым трудом, нужно заметить, — и кивнула.
— Надеюсь, вы более не потревожите меня своим вниманием, — произнесла она, напрягая горло, но, к своему удивлению, едва слышно.
В его глазах, обычно тёмных и непроницаемых, на мгновение мелькнула ярость — будто кто-то приподнял тяжёлую занавесь. Но, едва Грет успела присмотреться, как взгляд Димира вновь стал тяжёлым и пустым.
…Он ушёл, не проронив ни звука и даже не поклонившись на прощание. Страх Грет, в какое-то мгновение ставший отчётливым и гулким, как одинокий вздох в пустой комнате, превратился в гнев. Грубиян!


Редакция Aesthetoscope (продолжение)

На следующий день город полнился слухами. Свет говорил о том, что она, Грет де Доран, наконец решительно отказала де Лентиньи, и он решился на месть. Некоторые поговаривали, что нет — это проявление несчастной любви, что бедный юноша решился на столь отчаянный шаг в минуту помутнения разума…
Так или иначе, но на внешней, фасадной стене её дома обнаружился прескверный угольный рисунок, беглый, обозначавший, вероятно, саму Грет. Она приказала немедленно смыть убогий набросок, однако, сколько слуги ни старались, ни одна линия не стала хотя бы самую малость тусклее. Должно быть, рисунок был сделан какой-то особой краской — всё же автор был учеником аптекаря.
А в авторстве де Лентиньи никто не усомнился.
Грет почти полдня простояла около рисунка со своей подругой Виол Ранторин и наотрез отказалась ехать на бал, что давал сегодня маркиз Данийский.
— Моя дорогая, я не в состоянии станцевать ни одного танца, — воскликнула она, не отрывая глаз от рисунка. — Я совершенно измучена! Нет, вы только поглядите на это!
Грет возмущённо указала пальчиком на чёрные линии и нахмурила брови.
Красовавшийся на стене грубый рисунок, казалось, был выполнен детской рукой: круг — лицо, два кружка поменьше — глаза, неровная черта рта и небрежные штрихи волос. Ни малейшей схожести с оригиналом, но, каким-то образом, в изображении интуитивно угадывалась Грет.
— И это мой портрет? — она наморщила прекрасный маленький носик. — Какая безвкусица! Это просто чудовищно, как можно сравнивать это со мной?!
Она придвинулась к мадам Ранторин, чтобы та могла получше изучить её прелестный облик: золотые волосы, лёгкими волнами ложащиеся на точёные плечики, высокие аристократичные скулы, аппетитные розовые губы и очаровательные голубые глаза.
— Моя дорогая, и говорить нечего! Никакого сходства. Вы не должны обращать на рисунок никакого внимания. Дождитесь первого же дождя — и посмотрите, что с ним станется!..

Однако дождь, словно услышавший призыв и низвергший с небес свои воды уже на следующее утро, не сумел смыть рисунок — наоборот, сделал его ярче. Линии стали более чёткими, и это пошло портрету только на пользу: он обрёл странную гармоничность, не свойственную детским каракулям.
Грет, увидев рисунок и придя в негодование, смогла успокоиться только к обеду, а затем, признав правоту Виол, отправилась на бал. В конечном счёте, один маленький рисунок не способен ежедневно расстраивать её планы!
…Свет сверкал в гранях бокала в руке у Грет, на её шее и запястьях. Ничего не изменилось — она по-прежнему была окружена поклонниками. Рисунок, казалось, только усилил её очарование. Грет едва успевала освежиться после очередного танца, как кавалеры принимались отчаянно соперничать за следующий тур кадрили.
— А вообще, в портрете есть какие-то чары, — слышала Грет.
— Да-да, он притягателен, но причина этого совершенно неясна. Детский рисунок, не более… — делились впечатлениями в ответ.
Кружился вальс, сменяясь весёлой полькой. Кружилась голова и плясали в руках бокалы — один за другим, поклонник за поклонником, кокетливые улыбки, почти двусмысленные шутки. Давно уже Грет не было так хорошо.




Редакция Aesthetoscope (продолжение 2)

— Это потрясающе! Ещё два дня назад портрет выглядел обычными детскими шалостями, а сегодня…
Грет рассеянно кивнула. Спустя неделю после своего появления рисунок приобрёл отчётливое сходство с оригиналом, став талантливым наброском юного художника.
— Вы не знаете, что это могло бы означать? — заинтригованно спрашивала мадам Ранторин. — Вы не видели, — может, он рисует ночью? Вы должны были видеть!
— Нет, нет… я уже третью ночь не сплю! — Грет в отчаянии сжала руки. — Но я так его и не заметила. Он ни разу даже не приблизился к крыльцу!
— Ну что вы, милочка, — рассмеялась Виол. — Вы, должно быть, уснули — вот и не видели ничего!
Спорить было бессмысленно. К тому же, Грет и сама сомневалась, уж не спала ли она — слишком фантастическими казались ей другие объяснения.
— Должно быть, это заколдованный рисунок, — пробормотала она, но мадам Ранторин её не услышала.
…Портрет и вправду был словно зачарованный. С каждым днём он становился всё чётче, всё естественнее, всё вернее. Сейчас никто не смог бы усомниться, что именно Грет изображена на нём: несмотря на единственную краску — черноту угля, исполнение было превосходным в своей точности. Девушка на рисунке обладала лицом Грет и чёрными, едва не колышущимися под порывами ветра волосами.
Грет старалась не смотреть на портрет — при каждом взгляде ее бросало в дрожь. Ей казалось, что она сама замурована в бледно-розовый камень, и безмятежность, написанная на лице двойника, пугала её.
Портрет обсуждал весь город: на балах и приёмах только и речи было, что о мастерстве ученика аптекаря.
— Это определённо лучший портрет, что я видел, — благосклонно улыбался герцог Роташи. — Де Лентиньи, конечно, каждую ночь дорисовывает его… Очаровательный подарок, вы не находите?
Грет не знала, что отвечать, и только растерянно кивала.
В последнее время по утрам она чувствовала странную необъяснимую слабость, которая, впрочем, проходила сразу же после завтрака. Однако Грет с тревогой вглядывалась в своё отражение: ей чудилось, будто черты её прекрасного лица бледнеют и расплываются, волосы темнеют, и она превращается в свой портрет, запертый в мраморе…
Проснувшись как-то ночью от такого кошмара, она больше не сумела уснуть, и до рассвета просидела на кровати, обнимая свои колени, с широко раскрытыми глазами и сжатыми от напряжения зубами.


Редакция Aesthetoscope (окончание)

— Вы видели? В портрете появились краски!
Грет вздрогнула. Она по привычке не смотрела на своё изображение, и новость стала для неё неожиданностью.
Виол взяла её за руку.
— Грет, милочка, сегодня вы выглядите неважно.
— Дурные сны, — коротко объяснила Грет.
У неё не было сил рассказывать мадам Ранторин о том, что беспокоит её на самом деле, но Виол этого и не требовалось.
— Я вызову месье Груайя, чтобы он вас осмотрел.
…Доктор хмурился и качал головой, и наконец запретил ей вставать с постели.
— Это только слабость, — успокоил он Грет. — Ничего серьёзного, не беспокойтесь, госпожа де Доран. Я выпишу вам микстуру. Если почувствуете себя хуже, сообщите мне.
Однако к вечеру ничего не изменилось, и Грет, презрев наказ месье Груайя, нашла в себе силы прогуляться в саду, а заодно и взглянуть на портрет.
А портрет и вправду вдруг стал прекрасной картиной — рисунком называть её было более невозможно. Грет в изумлении рассматривала лицо девушки — своё лицо, знакомое и привычное, которое она каждый день видела в зеркале. Теперь сам портрет казался застывшим зеркалом: краска тронула губы, мягким блеском оттенила глаза. Только волосы оставались чёрными, угольными.
Грет всмотрелась в изображение. Ей померещилось, будто губы приоткрываются в безмолвной мольбе, в неслышном крике…
Она судорожно вздохнула и потеряла сознание.

— Грет, деточка, с вами всё хорошо? Вы выглядите бледной, — обеспокоено заметила мадам Карго.
Грет тускло улыбнулась.
Сегодня ей стало лучше, и доктор разрешил встать с постели, однако страшная слабость не отпускала её из своих объятий.
— Вы так молчаливы в последнее время, — мягко укорила её мадам Карго. — Знали бы вы, что толкует свет! О вас и этом несчастном мальчике-портретисте… Он ученик художника, не так ли?
— Нет, он ученик аптекаря, — Грет покачала головой. — Вы должны простить мне, мадам Карго, эти дни — страшное испытание для меня. Слабое здоровье не позволяет выходить в свет…
— Да-да, конечно! Мадам Ранторин ухаживает за вами, не так ли?
— Она очень добра, — кивнула Грет.
Виол становилась навязчиво-заботливой, но Грет терпеливо сносила все экзекуции: ею овладело безразличие. Единственное, к чему она ещё испытывала интерес, был её портрет. Она с тревожной настойчивостью выискивала в нём изменения и, найдя, приходила в неистовство.
Теперь она понимала, что с ней происходит: портрет и вправду обладал чарами, и эти чары крали её жизнь, отдавали её нарисованной девушке. Вот почему бессмысленно было пытаться поймать художника; его попросту не было!
А Грет — она, оригинал, постепенно потеряет свои краски, станет блеклой и безжизненной, в то время как портрет её оживёт. И тогда — она умрёт. Грет понимала это уже сейчас. И она понимала, чего испугалась в тот день, когда совершила ошибку, разрушившую её жизнь: в глазах де Лентиньи было в тот миг обещание смерти.

…Грет де Доран была бледна и измождена — мадам Ранторин погладила потускневшие, но по-прежнему прекрасные золотые волосы.
Завтра свет будет гудеть — и у всех на устах вновь будет красавица Грет. Вот только это будет её последний день; слишком быстро люди забывают своих кумиров.
Мадам Ранторин вздохнула и смахнула со щёк слёзы.
— Месье Груайя, будьте любезны, отдайте соответствующие распоряжения, — она оперлась на его руку, выходя из комнаты.
— Вы были очень добры к покойной, — доктор мягко, успокаивающе накрыл её руку своей. — Но вам также требуется отдых.
Виол кивнула.
Завтра весь свет будет говорить, как прекрасен портрет Грет де Доран. И какое несчастье, что она угасла, не успев увидеть его в день завершения…

Постскриптум
Грет была прекрасна даже на смертном ложе — настолько прекрасна, насколько это могла позволить смерть, дама ревнивая и злопамятная.
Димир вздохнул.
Сегодня, придя домой после похорон, он выбросит всё, что дарило ему такую сладость эти последние три месяца. Выбросит кисти, краски… выбросит свою мечту стать художником. Кара свершилась.

  • 1