Александр Елеуков. Ватная пустота. 4 глава

(в начало)

4.

Лес на стене нарисован, озеро, по озеру лебеди плывут, красивые, белые, какие в жизни не бывают. Шеи у них длинные-длинные. Так хорошо картина нарисована, что на фотографии и в самом деле словно у волшебного озера стоишь, как на картине у художника.
Слышу, как начальница участка говорит фотографу, что лебеди на доске почета будут нехорошо, что лучше бы трубы завода и самолеты с тракторами. Фотограф отвечает, что тракторов у него нет, а лебеди очень красивые, всем нравятся. Тогда, начальница говорит, совсем уберите лебедей, пусть без фона будет. Парторг, говорит, мне таких лебедей устроит, ой-ой. Жалко, конечно, лебеди красивые. У сестры Лиды есть фотография, где она с этими лебедями. Теперь она замужем, уехала, счастливая.
На доску почета у нас на фабрике фотографируют самых-самых лучших. Нужно и работать хорошо, и план выполнять, и чтобы по комсомольской линии тоже отличилась. Хорошо, что я справилась, так переживала. С Лешкой нужно помириться, он наверное обиделся, я же ему ничего не сказала. Ну, вот сфотографируют меня, повесят на доске почета, тогда он все поймет и увидит, какая я красивая и знаменитая, пусть даже и без лебедей.
Мы уже в цеху, начальница подводит меня к станку, говорит: «Держи заготовку, как будто вставляешь ее, а тебя будут фотографировать». Да как же так! Я ведь в сестрином лучшем платье, а станок весь в масле! Смотрю, а платье уже все в черных пятнах, оборки помяты. Что сестра скажет, как мама будет ругать меня, ведь это единственное хорошее платье! Волосы без косынки раздувает сквозняком, того гляди затянет в станок. Придерживаю их замасленной рукой, а начальница покрикивает: «Вставляй заготовку! Да в аппарат смотри!». Я на заготовку посмотрела, а она вся в сучках, в червоточинах и трещинах. Нельзя так, говорю, нельзя, чтобы на фотографии была бракованная заготовка! Все же увидят, что я брак делаю. Парторг подбегает: «Держи заготовку! Ты давала честное комсомольское слово!» Отвечаю гордо: «Нет! Я не вредитель и не расхититель колхозного имущества!»
А парторг уже за трибуной: «Ты говоришь, что ты не расхититель колхозного имущества, а кто колоски собирал вдоль тропы к дому?» Но ведь никто не видел, думаю. «Свидетель!», зовет парторг. Вижу, Лешка бочком вдоль рядов протискивается, гармошка через плечо. Ну, думаю, выручит меня, скажет, что не могла я закон нарушить. «Свидетель, вы ходили с обвиняемой через поле по тропе?», спрашивает строго парторг. «Ходили, конечно, все же видели», прячет глаза Лешка. «Лежали вдоль той тропы несобранные колоски?» - «Лежали, знамо дело, вдоль тропы-то все не сожнешь». Тут и Манька с подготовки выскакивает: «Я заготовки всегда делаю хорошие, какой материал дают, все равно хорошие. Я на доске почета вишу!» - «Вы утверждаете, что обвиняемая умышленно браковала и портила заготовки?» - «Умышленно-не умышленно, а заготовки у меня самые лучшие». Кадровичка вышла: «Я до последнего верила обвиняемой. Да и как не поверить, если человек дает честное слово, клянется самым святым, что есть у трудящейся девушки – комсомолом, если ее мать, заслуженная колхозница, ручается за нее. Разве могла я подумать, что за личиной хрупкой юной фабричной работницы скрывается расхититель колхозного имущества и вредитель? Что клятвы и честные слова говорятся только для того, чтобы сорвать выполнение плана нашей фабрикой, замедлить движение советского народа к комунизму!»
Вставай, кричат из зала, вставай же! Оглядываюсь, смотрят сердито, кулаки сжимают, осуждают. Да и поделом мне! Колоски воровала, заготовки портила и в ящик с браком кидала. Пора вставать, говорит парторг, слово предоставляется матери обвиняемой. Вот и мама идет по проходу, платок на плечи скинула, строго выпрямилась. Да, моя дочь – враг трудового народа, как отрезала. Полночи вскрикивала, то про танцы, то про детали – вот и проспала! Лешка с Манькой по сторонам стоят, держат меня под руки, Проспала, повторяют. Вставай, честное комсомольское слово нужно держать! И трясут меня, трясут за плечи.

- Что ж тебя не разбудить-то никак!
Это мама, она в ночной рубашке, за окном утренние сумерки. Мама трясет меня за плечи:
- Просыпайся, засоня! Половина седьмого уже.
Проспала! Холодной водой лицо обтерла, булку, что мама дала, схватила и – бегом со двора, по дороге в сторону тропки через поле. Бегу и думаю: «Ведь это я уже враг трудового народа, получается. Опоздала на работу. Только вчера меня ругали за бракованные детали, а сегодня я уже под статью попала. Теперь точно на лесоповал пошлют, а мне там не вытянуть, там и крепкие мужики ломаются, не то, что я – кожа да кости». От этих мыслей ноги ватные становятся, хочу бежать, а они не слушаются, каждый шаг через силу дается. Все труднее и труднее, в голове пустота и гул: «Опоздала! На лесоповал!» - и наконец оседаю без сил на глинистую тропку, опираюсь руками о землю. Ночью, похоже, прошел дождь, тропка раскисла, глина скользкая, пальцы ее проминают и колоски, колоски, «чтоб вам было пусто!», реву.
Вернулась домой, на работу не пошла. Юбку от глины застирала, сапоги помыла, к вечеру, к маминому приходу, высохнут. Как-нибудь, как-нибудь… Не хочу на лесоповал, не хочу сгинуть в пермских лесах!

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 3 глава

(в начало)

3.

Сидела, слушала, как гармонист играет, смотрела на него, так и влюбилась. Леша Бычков его звали. Я не пляшу, потому что мне сестрины туфли велики, а он играет, ему плясать недосуг. Я на него смотрю, а он на меня. Если кто из парней подойдет меня пригласить, Лешка сразу меха рукой зажимает и перестает играть. Все в крик: «Что такое?», а он ни за что не продолжит, пока парень не отойдет от меня. После танцев гуляли, Лешка впереди с гармошкой, я рядом с ним под ручку, а сзади девчонки с парнями, кто парами, кто так. Наутро домой вернусь и на цыпочках до кровати, чтобы маму не разбудить, чтобы не заругалась – через час-другой ведь уже вставать, на работу идти.
Молодая была, два часа посплю, вскочу, холодной водой в лицо плесну – и на фабрику. А в цеху гул, станки визжат, лампочки через одну горят, окна черные от пыли. Мне нужно наметки разглядеть, заготовку со всех сторон оценить, нет ли сучка или трещины, потому что, если ты забраковала – подготовительный участок виноват, но если уж в работу взяла и испортила – тут уж только с тебя спрос. У меня глаза слипаются, наметка плывет, заготовка из рук валится. Одну испортила, вторую запорола, руки дрожат, но ведь и план делать нужно! Как я все это выносила, ума не приложу. И ругали меня, и премии лишали, и в уборщицы грозились перевести – даже мама приходила в отдел кадров, просила за меня. Маму все уважали, так мне и сказали, «только потому, что Татьяна Романовна просила, но теперь старайся изо всех сил, чтоб ни одной заготовки больше не испортила!»
Ведь тогда все всё понимали. Если собираешь колоски у дороги - значит, расхититель колхозного имущества, если деталь запорол – значит, вредитель, а если на работу опоздал или, не дай бог, прогулял работу – то враг трудового народа. Порядок был, хоть чего-то боялись, не то, что потом, когда вор на воре и крали грузовиками, или сейчас, когда честный значит бедный.
В общем, выписали мне последнее предупреждение, я дала честное комсомольское слово, что больше ни одной детали не испорчу, и пошла домой. Через поле по тропке иду и повторяю: «Я не вредитель ведь какой-нибудь, буду стараться, буду внимательная и аккуратная и справлюсь. Меня еще хвалить будут и в пример всем ставить. Или даже на доску почета повесят, как Маньку с подготовительного участка». Уговариваю себя, а перед глазами заготовки плывут – то сучок в детали затаился, то червоточина, - вглядываюсь в них, кручу перед мысленным взором и отбрасываю, отбрасываю в жестяной короб с браком. «Бог мой, - думаю, - а работать-то чем, план-то чем делать?!»
Домой пришла, сели ужинать. Я маме рассказываю, что теперь стану внимательной, буду смотреть во все глаза и что меня повесят на доску почета. Говорю, а радости никакой, потому что все мысли о заготовках, чтобы они вдруг стали крепкими и качественными, чтобы я смогла исполнить свое честное комсомольское слово. Мама на меня смотрит внимательно, а потом поднимается и еще пару картошин мне подкладывает, да масла сливочного кусочек.
Ближе к вечеру собралась на танцы. И маме сказала, и себе пообещала, что только немного посижу, на Лешку погляжу и домой, гулять не пойду – завтра ведь на работу. Зашла в клуб, Лешка, вижу, обрадовался. Сразу меха развернул и заперебирал ловкими пальцами по кнопкам:

«Один гигант француз
По имени Монтруз
Сказал, что он не уважает русский флот!
А мистер Кляузер
Достал свой маузер
И на пол грохнулся гигант француз…»

Улыбается мне, смеется, и я ему улыбаюсь. До чего же мой Лешка хорош! Ни у кого из девчонок такого веселого парня нет! Даже у Маньки с подготовительного участка. Так задорно играет, что ноги сами в пляс идут. Сижу на стуле и в такт прихлопываю да плечами повожу. И вот! И вот, и вот - опять в руках заготовка, станок ритмично постукивает, в такт подвизгивает пила в распилочном цеху, и я кручу заготовку в руках, оглядываю со всех сторон – тут сучок, а тут червоточина, а тут словно трещинка затаилась. Или не трещинка, а просто прожилка. Да и сучок сучку рознь, если он молодой, небольшой и с основания – такой даже прочности придает. Хотя кто же его разберет, что там внутри, в середине заготовки. Вот и начальница участка из-за плеча заглядывает, что я там столько вожусь, почему не вытачиваю каблук. И парторг цеха в дверях с Манькой с подготовки о чем-то толкует. Не иначе как обо мне, о том, что я много заготовок бракую! Ну, точно, на меня Манька пальцем показывает, на меня парторг смотрит пустыми глазами. Руки становятся ватными, пальцы не слушаются, пытаюсь заготовку в станок установить и не попадаю, не попадаю! А сзади уже начальница за плечо трясет: «Да что с тобой такое!»
Не начальница это вовсе, а Лешка мой. Трясет меня за плечо, в глаза заглядывает беспокойно, гармошка через плечо, а я в лямку гармошки вцепилась и тяну, и дергаю к себе. Девчата уже на дворе, под окном галдят, парни тянутся к дверям, гогочут, на меня оглядываются. Ох, стыда не оберешься, туфли рваные, платье сестрино в оборках! Хотела убежать, а Лешка не пускает, что с тобой да что, выпытывает. Не знаю, ничего, я слово комсомольское дала, домой мне надо. Комсомольцы тоже парни ничего, шутит Лешка и обнять меня тянется. Оттолкнула его и на двор, к девчонкам, реву, сама не понимаю, отчего. Они утешать, на Лешку зыркают сердито. Кто сердито, а кто и подмигивает – Лешка парень-то видный, веселый, гармонист, одно слово. Успокоилась, слезы высохли, так и пошли в сторону моего дома – впереди Лешка, я чуть в стороне, в платок закутавшись, девчата с парнями сзади, не мешают нам ссориться.
До калитки дошли, остановились. Лешка кнопки гармошки тихо-тихо перебирает, смотрит на них внимательно. Я за калитку держусь, глаза прячу. Парни с девчатами на дороге стоят, переговариваются. Постояла я, постояла, повернулась, калитку открыла да пошла к дому. За спиной, слышу, гармошка стихла, парни с девчатами на дороге замолчали. А на крыльцо ступила, гармошка как вскрикнет, как запоет:

Я влюблен в тебя на треть.
На вторую треть – расстроен.
Что ж на третью - умереть,
Чтоб тебя не беспокоить?

Расскажи ты мне, гармошка,
Как мне быть на третью треть -
С нею, что ли, быть хорошим,
Иль с другою песни петь?

А гармошка, что гармошка!
Ей бы кнопки кто давил.
Подожду еще немножко,
До утра, с последних сил…

Улыбаюсь. Хороший у меня Лешка, терпеливый.
Мама спать укладывается. Ей завтра в поле. И мне с утра на фабрику. Легла, одеяло подоткнула, поначалу опять заготовки поплыли, потом Лешка в глаза заглянул, «Спишь? Ну, спи», улыбнулся.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 2 глава

(в начало)

2.

Все время вокруг меня рушилось, ломалось и горело – страны, города, власть, дома и самовары, поезда и самолеты, люди спивались, голодали, болели, тонули, умирали. Что мне оставалось делать? Я думаю, что отсюда испуг и ватная пустота, в этом их причина.

Все ломалось и горело –
Самолеты, города,
Люди, страны, поезда.

Никому не будет дела
До того, что я боюсь.

Повторяю я одно -
Я мечтаю, что влюблюсь
Так, как в книжке и в кино.

И тогда я все забуду –
Как болели, умирали,
Как спивались, как страдали
Как тонули, как боялись -
Позабуду навсегда.

Потом старшая сестра, Лида, вышла замуж и уехала. Как я ей завидовала! От нее приходили письма, в которых она писала, что у них все хорошо, в Магадане длинная зима, много снега, на фотографии она была худая, немного уставшая, в шубе, такая красивая! А я осталась за старшую, поступила было в педагогическое училище после семилетки в Юрьеве, но не смогла учиться и вернулась домой. Тогда меня мама и устроила на каблучно-колодочную фабрику в Котельниче, на выточку. Уставала я страшно! Может, даже и не от того, что работа была трудная, а от того, что после работы нужно было бежать домой, маме помогать по хозяйству. Люба, Аркаша и Нина были еще школьниками, их нужно было как-то одеть, чем-то накормить, а какие тогда были заработки!
Ведь это было то самое время, когда арестовывали за «колоски». Такая статья была, называлась «Хищение колхозного имущества». Голод после войны был страшный, а весь хлеб, что собирали в колхозе, отправляли в город, жили на те крохи, что давали за трудодни, и тем, что вырастет в огороде и на осырке – овощи да ячмень, некоторые годы позволяли покосить траву вдоль дороги, тогда еще и сеном разживались, его в колхоз сдать можно было. В войну так и вовсе суп из лебеды варили, весь хлеб на фронт шел.
Из школы я возвращалась по тропе через колхозное поле. По осени хлеб был уже убран, но вдоль тропы валялись скошенные колоски, несобранные или попадавшие с машины. Вот было счастье их собрать, потереть между ладонями, сдуть полову, а зернышки отправить в рот, и жевать до самого дома. Мы, дети, уже знали, что за это отправляют на лесоповал в Пермскую область, что оттуда живыми не возвращаются, но ничего с собой поделать не могли – боимся, коленки слабеют, но дрожащими руками собираем колоски, быстро-быстро трем в ладонях, бросаем в рот и замираем от сытого восторга, в ватной пустоте, настороженно пожевывая сладковатую зерновую массу.
Когда получила первую получку, купила пряников в фабричной лавке, триста грамм и все съела, пока до дома дошла. Маме деньги отдаю, а она пересчитала и спрашивает: «Где остальные?» Пришлось признаться. Тогда ведь каждую копейку считали, валенки дырявые одни, туфли выходные, на три размера больше, мне Лида давала. На танцы приду, а плясать не могу – боюсь, что туфли слетят. Так и сижу в углу весь вечер.

Упадет закат за речку,
Запоет в ночи гармонь,
Убегу, платок на плечи,
В волосах моих пион!

Для кого я губы крашу,
Для кого в глазах огонь?
Когда вырастет мой младший –
Запишу на аккордеон.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 1 глава

(в начало)

1.

Так я в школу тогда и не пошла. Аттестат за семилетку мне дали, хоть я и не училась последние полгода, после того, как у нас дом сгорел - пожалели, вся черная ходила, худая, в обносках. Сгорело все, остались в том, что на себе было, соседи приютили христа ради. Потом приносили, кто что мог из одежды, поесть, колхоз помог, новую избу отстроили за полгода. А ведь ничего не было, Люба, помню, на пепелище выкопала ходики – смотри, мама! – а они обгоревшие, закопченые, в золе. Не ходили уже, конечно, выбросили.

Мне бы ходики сыскать -
Давнее мечтанье,
Чтобы цепкой потрещать
И глядеть на маятник.

Перестала понимать,
Что это за числа.
Годы, даты, письма, мысли

Ну, какая же я мать! -
Сыновья не пишут.

Выбросили ходики,
Гирьки в виде шишек.
Исходились?
Вроде нет.

Сын говорит, так и напиши, как все было, одно за другим, а я словно боюсь. Только начну об этом вспоминать, писать и словно опять возвращается испуг и ватная пустота.
В общем, наверное, во всем сосед виноват, сейчас уже не помню, как его звали. Дед, пожилой мужчина. Задняя стена избы сеновалом выходила на его участок и он постоянно к ней сваливал ветки, солому, всякий хлам. Один раз эта куча уже загоралась, но мы вовремя заметили, потушили, заставили его убрать. А потом он опять ветка за веткой кучу накидал и, наверное, оттуда-то и занялось.
В тот день мама была в поле, я в школе, а Нина, получается, дома. Ей тогда лет пять было, одна-не одна, не помню, путаница какая-то. Сын спрашивает, а где были Люба, Лида и Аркадий – не помню ничего.
Помню только, я иду из школы, от Котельнича, а мне навстречу кто-то из наших, с Комиссар. «Да ты не знаешь, что ли? Ваш дом-то сгорел…» Я ничего не успела подумать, припустила со всех ног, только повторяла, помню: «Только бы неправда, только бы не у нас…» К окраине подбегаю, поворачиваю на дорогу в сторону дома и тут понимаю – впереди пустое место, не хватает чего-то, что всегда было, словно провал какой-то. И все черно-белое, как в кино про войну. И дальше ничего не помню. Про ходики мне уже потом рассказали, сама я этого не видела.
Еще помню, валенки горели. Это уже в новой избе, мы, все дети, на полатях спали, а валенки на загнеток поставили сушиться. Печь была протоплена по-зимнему, как следует, валенки к ночи затлели, пар вышел, стали дымиться, всю избу заволокло. Если бы я не проснулась, так бы и угорели все. Я вскричала, мама проснулась, Нину в охапку, нас тряпкой подстегивает, сама в ночной рубашке, на снег повыкатывались. Мама валенки выкидала, двери-окна распахнула, стоим босиком, запыхались, мороза не чувствуем. Остались с одной парой валенок на всех детей, и те чудом уцелели, Петрович кое-как залатал.
Потом я самовар сожгла. Мама велела поставить самовар, я заторопилась, щепок в него закидала, подожгла, раздула и только тут поняла, что не проверила, есть ли в нем вода. Огонь вмиг занялся, разгорелся как не бывает, когда он полный водой, пламя загудело, металл на глазах стал чернеть, потом пошел красными раскаленными пятнами, громко щелкнул раз, другой и стал разваливаться на части. Хорошо, что дело было не в избе, во дворе, потому что я словно окаменела – стою, смотрю, и не могу ни сдвинуться с места, ни вскричать. Думала только – сейчас мама меня прибьет. А мама ничего не сказала, посмотрела на меня и принялась убирать обугленные железки. Наверное, у меня на лице все было написано, как я перепугана.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. Повесть

Жаль, что все это уже прошло. Может, даже не столько жаль, сколько страшно и обидно. Когда-то все это происходило со мной, и даже сейчас, закрывая глаза, я могу представить, что это было со мной вчера, нет, сегодня. И я могу представить, что я открою глаза и снова со мной будут эти радость и испуг.
Ну, правда, сколько можно бояться за сестрины туфли! Они уже не новые, но, если отвалится каблук, он ведь уже отваливался два раза, то его уже не к чему будет приклеить. Петрович так и сказал в прошлый раз: «Сейчас цепляю на живую нитку, но надолго ли – не знаю, основа совсем истерлась, потом только выбросить».
Петрович – большой, грузный, а жена его, Валентина, низенькая, полноватая, тихая. Она хорошая, наверное, только я ее почти не вижу. Когда я к ним захожу – туфли Петровичу отдать или мама пошлет за чем-нибудь – она поздоровается и сразу уходит на кухню, хлопочет по хозяйству. Знаю, что работает на копировальном участке, там работа полегче – знай, обводи да наметки ставь, а меня сразу поставили на выточку каблуков. На выточке и руки собьешь, и станок капризный, а если деталь запорешь, так и вовсе можно без зарплаты остаться. Мама говорит, что это поначалу, так надо, а потом она договорится, чтобы и меня перевели на копировку, тем более, что на выточке работа сменная, а мне с осени нужно в вечернюю школу.
Не знаю, как я буду учиться. Голова совсем не хочет думать, слушать не могу – только учитель начинает рассказывать, как у меня мысли сами собой куда-то уходят, плывут, глаза закрываются. Встряхнусь, глаза пошире раскрою, а через минуту опять уже не в классе, опять что-то думаю, опять в какой-то ватной пустоте. Выспаться бы, не думать, забыть плохое.
Сейчас мне 84. Вообще не понимаю, что это за число, часто думаю, что зажилась, что скоро нужно умирать. Все подруги умерли, сестры, только Нина да я остались, да и Нине уже 74 года, голова совсем не работает, трясется. А ведь еще недавно машину водила, ей сын купил. Я ей говорила – ну, куда ты, разобьешься ведь, а она не слушала.

(в продолжение)

Ксения Сурженко (Саратов)

* * *

не хочу цепляться за всё подряд
лучше запои приступы смертности вечера и стихи
лучше слететь и пропасть незаметно тронуться
правдой мыслей и звуками из-под полы
я устала думать кто был не прав
почему рассыпались швы
почему вообще были швы и в каких местах
я звоню из последних как на урок
не узнавая звук
не хочу спасаться и быть наравне
лучше на дне
в простуде
и хуже
лучше ломать себе череп остуженный
в воздух пускать пальцы и дым
только б не знать что не заслужено
не ошиваться без дела
злясь на холод озноб
отвечать на звонки
а так
я всегда знаю какое число
потому что пишу стихи


Collapse )

Артур Шоппингауэр (США, Флорида, Бонита Спрингс)

ЧЕГО Я ЖДУ

Чего я жду? Моих стихов
Никто на свете не напишет,
А слово втуне жаром пышет
Всю ночь до третьих петухов.

Всю ночь до третьих петухов
Я сочинял про Украину,
Да кто поверит караиму,
Что плачет он из-за хохлов?

Что плачет он из-за хохлов,
Почти полвека позабытых,
Дела, обычаи, и быт их,
И все их байки для лохов.

И все их байки для лохов,
Хоть от Богдана, хоть Бандеры:
Из гномов выйдут гренадеры,
Как добродетель из грехов!

Как добродетель из грехов
На самом деле потаскуха,
Так удушающая скука
Сквозит из этих потрохов.

Сквозит из этих потрохов
Отрыжка векового рабства,
Под видом равенства и братства,
Меньшого братства для хохлов.

Меньшого братства для хохлов.
Душа, как сбитое коленко…
Мой друг любимый Коваленко,
Соавтор всех моих голов.

Соавтор всех моих голов,
Мой побратим и alter ego,
И Вадька Бригинец, коллега,
Он провожал нас в Чоп. Делов!

Он провожал нас в Чоп. Делов!
Да я и сам хохол сегодня,
Когда жиганы преисподней
Из русских целятся стволов.

Из русских целятся стволов
В детей друзей моих прекрасных,
И в жёлто-голубых и в красных
Из русских целятся стволов.


Collapse )

Кирилл Метелица (Беларусь, Витебск)

ИТАЛЬЯНСКИЙ НЕОРЕАЛИЗМ

Сапоги, сапоги, нецелованная рука,
синема – построение чёрно-белых картинок в ряд,
хрупкая шея, обвитая лапами старого паука -
любовника из Милана,
караул итальянских солдат.

Волны страсти – удар и потом откат.
Канарейка в клетке, разглядывание гениталий в лорнет.
Высадка в Сицилии, лобные кости Бенито, фашистский совет,
бомбардировки, вступление русских в Белград.
/ Родная, мы уходим из Югославии навсегда,
надави на жалость и Тито тебя не тронет./
Вещи собраны. Снова перед глазами Милан
и лобные кости Бенито, повешенного вниз головою.

Показать полностью..
Спустя десять лет – он крупный промышленник,
совсем уже дряхлый, ворочает миллионы.
Она – домработница у партработника в Приштине,
молода, но лицо в морщинах, плюс сделано два аборта,

Череда сюжетов.
Кавани сняла бы их встречу в здании венской оперы,
Висконти замучал, довёл бы до самоубийства.
Пазолини бы сделал притчу с точки зрения коммуниста,
Антониони не думая, обоих пустил бы по миру.

В жизни всё проще. Канарейка давно уж сдохла, лорнет в музее,
гениталии у венеролога, русских нет в Югославии.
Он на старости лет женился, естественно на молодой,
и умер на вилле, окружённой садами с камелиями.
Она же, схватив воспаление лёгких,
поднимала в последний день жизни за здравие
стеклянный стакан, наполненный ржавой водой

Collapse )

Александр Жуков (Московская область, Электросталь)

Хочу тебя я задушить!!!

Хочу тебя я задушить!
Душить всю жизнь!
Сжимать
Запястье лебединой нежной шеи
Так, чтоб ладони онемели.
Душить, сжимать, не отпускать!
И в губы сладкие твои
Хочу я ненасытно впиться,
Испив всю кровь
Тебя убить! А после застрелиться
Самому! Содрать с тебя одежды
И, завалившись на кровать,
Крушить тебя,
Тебя ломать!
И в адрес твоей матери орать
Плохие фразы! Унижать!
А после, в обоюдном урагане
Порывов страсти и бессилья,
Создать насилья акт
В твоей чугунной ванне –
Акт обоюдного и плотского насилья!

Collapse )