Александр Елеуков. Ватная пустота. 2 глава
aesthetoscope
(в начало)

2.

Все время вокруг меня рушилось, ломалось и горело – страны, города, власть, дома и самовары, поезда и самолеты, люди спивались, голодали, болели, тонули, умирали. Что мне оставалось делать? Я думаю, что отсюда испуг и ватная пустота, в этом их причина.

Все ломалось и горело –
Самолеты, города,
Люди, страны, поезда.

Никому не будет дела
До того, что я боюсь.

Повторяю я одно -
Я мечтаю, что влюблюсь
Так, как в книжке и в кино.

И тогда я все забуду –
Как болели, умирали,
Как спивались, как страдали
Как тонули, как боялись -
Позабуду навсегда.

Потом старшая сестра, Лида, вышла замуж и уехала. Как я ей завидовала! От нее приходили письма, в которых она писала, что у них все хорошо, в Магадане длинная зима, много снега, на фотографии она была худая, немного уставшая, в шубе, такая красивая! А я осталась за старшую, поступила было в педагогическое училище после семилетки в Юрьеве, но не смогла учиться и вернулась домой. Тогда меня мама и устроила на каблучно-колодочную фабрику в Котельниче, на выточку. Уставала я страшно! Может, даже и не от того, что работа была трудная, а от того, что после работы нужно было бежать домой, маме помогать по хозяйству. Люба, Аркаша и Нина были еще школьниками, их нужно было как-то одеть, чем-то накормить, а какие тогда были заработки!
Ведь это было то самое время, когда арестовывали за «колоски». Такая статья была, называлась «Хищение колхозного имущества». Голод после войны был страшный, а весь хлеб, что собирали в колхозе, отправляли в город, жили на те крохи, что давали за трудодни, и тем, что вырастет в огороде и на осырке – овощи да ячмень, некоторые годы позволяли покосить траву вдоль дороги, тогда еще и сеном разживались, его в колхоз сдать можно было. В войну так и вовсе суп из лебеды варили, весь хлеб на фронт шел.
Из школы я возвращалась по тропе через колхозное поле. По осени хлеб был уже убран, но вдоль тропы валялись скошенные колоски, несобранные или попадавшие с машины. Вот было счастье их собрать, потереть между ладонями, сдуть полову, а зернышки отправить в рот, и жевать до самого дома. Мы, дети, уже знали, что за это отправляют на лесоповал в Пермскую область, что оттуда живыми не возвращаются, но ничего с собой поделать не могли – боимся, коленки слабеют, но дрожащими руками собираем колоски, быстро-быстро трем в ладонях, бросаем в рот и замираем от сытого восторга, в ватной пустоте, настороженно пожевывая сладковатую зерновую массу.
Когда получила первую получку, купила пряников в фабричной лавке, триста грамм и все съела, пока до дома дошла. Маме деньги отдаю, а она пересчитала и спрашивает: «Где остальные?» Пришлось признаться. Тогда ведь каждую копейку считали, валенки дырявые одни, туфли выходные, на три размера больше, мне Лида давала. На танцы приду, а плясать не могу – боюсь, что туфли слетят. Так и сижу в углу весь вечер.

Упадет закат за речку,
Запоет в ночи гармонь,
Убегу, платок на плечи,
В волосах моих пион!

Для кого я губы крашу,
Для кого в глазах огонь?
Когда вырастет мой младший –
Запишу на аккордеон.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 1 глава
aesthetoscope
(в начало)

1.

Так я в школу тогда и не пошла. Аттестат за семилетку мне дали, хоть я и не училась последние полгода, после того, как у нас дом сгорел - пожалели, вся черная ходила, худая, в обносках. Сгорело все, остались в том, что на себе было, соседи приютили христа ради. Потом приносили, кто что мог из одежды, поесть, колхоз помог, новую избу отстроили за полгода. А ведь ничего не было, Люба, помню, на пепелище выкопала ходики – смотри, мама! – а они обгоревшие, закопченые, в золе. Не ходили уже, конечно, выбросили.

Мне бы ходики сыскать -
Давнее мечтанье,
Чтобы цепкой потрещать
И глядеть на маятник.

Перестала понимать,
Что это за числа.
Годы, даты, письма, мысли

Ну, какая же я мать! -
Сыновья не пишут.

Выбросили ходики,
Гирьки в виде шишек.
Исходились?
Вроде нет.

Сын говорит, так и напиши, как все было, одно за другим, а я словно боюсь. Только начну об этом вспоминать, писать и словно опять возвращается испуг и ватная пустота.
В общем, наверное, во всем сосед виноват, сейчас уже не помню, как его звали. Дед, пожилой мужчина. Задняя стена избы сеновалом выходила на его участок и он постоянно к ней сваливал ветки, солому, всякий хлам. Один раз эта куча уже загоралась, но мы вовремя заметили, потушили, заставили его убрать. А потом он опять ветка за веткой кучу накидал и, наверное, оттуда-то и занялось.
В тот день мама была в поле, я в школе, а Нина, получается, дома. Ей тогда лет пять было, одна-не одна, не помню, путаница какая-то. Сын спрашивает, а где были Люба, Лида и Аркадий – не помню ничего.
Помню только, я иду из школы, от Котельнича, а мне навстречу кто-то из наших, с Комиссар. «Да ты не знаешь, что ли? Ваш дом-то сгорел…» Я ничего не успела подумать, припустила со всех ног, только повторяла, помню: «Только бы неправда, только бы не у нас…» К окраине подбегаю, поворачиваю на дорогу в сторону дома и тут понимаю – впереди пустое место, не хватает чего-то, что всегда было, словно провал какой-то. И все черно-белое, как в кино про войну. И дальше ничего не помню. Про ходики мне уже потом рассказали, сама я этого не видела.
Еще помню, валенки горели. Это уже в новой избе, мы, все дети, на полатях спали, а валенки на загнеток поставили сушиться. Печь была протоплена по-зимнему, как следует, валенки к ночи затлели, пар вышел, стали дымиться, всю избу заволокло. Если бы я не проснулась, так бы и угорели все. Я вскричала, мама проснулась, Нину в охапку, нас тряпкой подстегивает, сама в ночной рубашке, на снег повыкатывались. Мама валенки выкидала, двери-окна распахнула, стоим босиком, запыхались, мороза не чувствуем. Остались с одной парой валенок на всех детей, и те чудом уцелели, Петрович кое-как залатал.
Потом я самовар сожгла. Мама велела поставить самовар, я заторопилась, щепок в него закидала, подожгла, раздула и только тут поняла, что не проверила, есть ли в нем вода. Огонь вмиг занялся, разгорелся как не бывает, когда он полный водой, пламя загудело, металл на глазах стал чернеть, потом пошел красными раскаленными пятнами, громко щелкнул раз, другой и стал разваливаться на части. Хорошо, что дело было не в избе, во дворе, потому что я словно окаменела – стою, смотрю, и не могу ни сдвинуться с места, ни вскричать. Думала только – сейчас мама меня прибьет. А мама ничего не сказала, посмотрела на меня и принялась убирать обугленные железки. Наверное, у меня на лице все было написано, как я перепугана.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. Повесть
aesthetoscope
Жаль, что все это уже прошло. Может, даже не столько жаль, сколько страшно и обидно. Когда-то все это происходило со мной, и даже сейчас, закрывая глаза, я могу представить, что это было со мной вчера, нет, сегодня. И я могу представить, что я открою глаза и снова со мной будут эти радость и испуг.
Ну, правда, сколько можно бояться за сестрины туфли! Они уже не новые, но, если отвалится каблук, он ведь уже отваливался два раза, то его уже не к чему будет приклеить. Петрович так и сказал в прошлый раз: «Сейчас цепляю на живую нитку, но надолго ли – не знаю, основа совсем истерлась, потом только выбросить».
Петрович – большой, грузный, а жена его, Валентина, низенькая, полноватая, тихая. Она хорошая, наверное, только я ее почти не вижу. Когда я к ним захожу – туфли Петровичу отдать или мама пошлет за чем-нибудь – она поздоровается и сразу уходит на кухню, хлопочет по хозяйству. Знаю, что работает на копировальном участке, там работа полегче – знай, обводи да наметки ставь, а меня сразу поставили на выточку каблуков. На выточке и руки собьешь, и станок капризный, а если деталь запорешь, так и вовсе можно без зарплаты остаться. Мама говорит, что это поначалу, так надо, а потом она договорится, чтобы и меня перевели на копировку, тем более, что на выточке работа сменная, а мне с осени нужно в вечернюю школу.
Не знаю, как я буду учиться. Голова совсем не хочет думать, слушать не могу – только учитель начинает рассказывать, как у меня мысли сами собой куда-то уходят, плывут, глаза закрываются. Встряхнусь, глаза пошире раскрою, а через минуту опять уже не в классе, опять что-то думаю, опять в какой-то ватной пустоте. Выспаться бы, не думать, забыть плохое.
Сейчас мне 84. Вообще не понимаю, что это за число, часто думаю, что зажилась, что скоро нужно умирать. Все подруги умерли, сестры, только Нина да я остались, да и Нине уже 74 года, голова совсем не работает, трясется. А ведь еще недавно машину водила, ей сын купил. Я ей говорила – ну, куда ты, разобьешься ведь, а она не слушала.

(в продолжение)

Жаннета Шнайдер (Кассель, Германия)
aesthetoscope
Из записной книжки

текст
серой гусеницей ползет
через карандаши и перья
через точилку и лак для ногтей
по белому листу, письменному столу
из верхнего выдвижного ящика в нижний
и обратно


Читать дальше...Свернуть )

Ксения Сурженко (Саратов)
aesthetoscope
* * *

не хочу цепляться за всё подряд
лучше запои приступы смертности вечера и стихи
лучше слететь и пропасть незаметно тронуться
правдой мыслей и звуками из-под полы
я устала думать кто был не прав
почему рассыпались швы
почему вообще были швы и в каких местах
я звоню из последних как на урок
не узнавая звук
не хочу спасаться и быть наравне
лучше на дне
в простуде
и хуже
лучше ломать себе череп остуженный
в воздух пускать пальцы и дым
только б не знать что не заслужено
не ошиваться без дела
злясь на холод озноб
отвечать на звонки
а так
я всегда знаю какое число
потому что пишу стихи


Читать дальше...Свернуть )

Артур Шоппингауэр (США, Флорида, Бонита Спрингс)
aesthetoscope
ЧЕГО Я ЖДУ

Чего я жду? Моих стихов
Никто на свете не напишет,
А слово втуне жаром пышет
Всю ночь до третьих петухов.

Всю ночь до третьих петухов
Я сочинял про Украину,
Да кто поверит караиму,
Что плачет он из-за хохлов?

Что плачет он из-за хохлов,
Почти полвека позабытых,
Дела, обычаи, и быт их,
И все их байки для лохов.

И все их байки для лохов,
Хоть от Богдана, хоть Бандеры:
Из гномов выйдут гренадеры,
Как добродетель из грехов!

Как добродетель из грехов
На самом деле потаскуха,
Так удушающая скука
Сквозит из этих потрохов.

Сквозит из этих потрохов
Отрыжка векового рабства,
Под видом равенства и братства,
Меньшого братства для хохлов.

Меньшого братства для хохлов.
Душа, как сбитое коленко…
Мой друг любимый Коваленко,
Соавтор всех моих голов.

Соавтор всех моих голов,
Мой побратим и alter ego,
И Вадька Бригинец, коллега,
Он провожал нас в Чоп. Делов!

Он провожал нас в Чоп. Делов!
Да я и сам хохол сегодня,
Когда жиганы преисподней
Из русских целятся стволов.

Из русских целятся стволов
В детей друзей моих прекрасных,
И в жёлто-голубых и в красных
Из русских целятся стволов.


Читать дальше...Свернуть )

Кирилл Метелица (Беларусь, Витебск)
aesthetoscope
ИТАЛЬЯНСКИЙ НЕОРЕАЛИЗМ

Сапоги, сапоги, нецелованная рука,
синема – построение чёрно-белых картинок в ряд,
хрупкая шея, обвитая лапами старого паука -
любовника из Милана,
караул итальянских солдат.

Волны страсти – удар и потом откат.
Канарейка в клетке, разглядывание гениталий в лорнет.
Высадка в Сицилии, лобные кости Бенито, фашистский совет,
бомбардировки, вступление русских в Белград.
/ Родная, мы уходим из Югославии навсегда,
надави на жалость и Тито тебя не тронет./
Вещи собраны. Снова перед глазами Милан
и лобные кости Бенито, повешенного вниз головою.

Показать полностью..
Спустя десять лет – он крупный промышленник,
совсем уже дряхлый, ворочает миллионы.
Она – домработница у партработника в Приштине,
молода, но лицо в морщинах, плюс сделано два аборта,

Череда сюжетов.
Кавани сняла бы их встречу в здании венской оперы,
Висконти замучал, довёл бы до самоубийства.
Пазолини бы сделал притчу с точки зрения коммуниста,
Антониони не думая, обоих пустил бы по миру.

В жизни всё проще. Канарейка давно уж сдохла, лорнет в музее,
гениталии у венеролога, русских нет в Югославии.
Он на старости лет женился, естественно на молодой,
и умер на вилле, окружённой садами с камелиями.
Она же, схватив воспаление лёгких,
поднимала в последний день жизни за здравие
стеклянный стакан, наполненный ржавой водой

Читать дальше...Свернуть )

Александр Жуков (Московская область, Электросталь)
aesthetoscope
Хочу тебя я задушить!!!

Хочу тебя я задушить!
Душить всю жизнь!
Сжимать
Запястье лебединой нежной шеи
Так, чтоб ладони онемели.
Душить, сжимать, не отпускать!
И в губы сладкие твои
Хочу я ненасытно впиться,
Испив всю кровь
Тебя убить! А после застрелиться
Самому! Содрать с тебя одежды
И, завалившись на кровать,
Крушить тебя,
Тебя ломать!
И в адрес твоей матери орать
Плохие фразы! Унижать!
А после, в обоюдном урагане
Порывов страсти и бессилья,
Создать насилья акт
В твоей чугунной ванне –
Акт обоюдного и плотского насилья!

Читать дальше...Свернуть )

Евгений Грачев (Саратов)
aesthetoscope
Ты

«Бесит, – говоришь – и всё!»
Отдохнуть бы надо малость.
Я тебе подам пальто,
Лучше б ты не возвращалась!

Раздражает всё подряд, –
Кресло, на стене картина...
Ты всегда, как водопад,
Или снежная лавина.

Раздражает интерьер,
Занавесочки из ситца!
Ты всегда, как сто пантер,
Или хитрая лисица.

Грусть накроет, как дома
Накрывает белой пудрой...
Я с тобой сойду с ума,
Самой глупой, самой мудрой,

Самой вредной и ручной,
Разобиженной, упрямой,
Самой сложной и простой,
Ну, конечно, самой-самой!..

Читать дальше...Свернуть )

Татьяна Сапрыкина (Новосибирск)
aesthetoscope
* * *

Не совершенствуется то
что истинно несовершенно
что неуклюже и врожденно криво
прекрасно вкось
не поднимается хоть вознеслось
и не сверкает хоть и светится
сияя потаенно
какая господи опять печаль
на дне изящной чашки
с витыми розами на пряничных щеках
какая радость мимо пронеслась
задев висок жужжащей пчелкой
убийственно печальна теснота
из слов построенных амбаров
где переломанная мебель
зеркала без рам
и окна в пыльных вензелях
невнятных игр с тенями
свет сюда не ходит
свет стоит пятном тяжелым на пороге
и старый тапочек без пары
больше значит
чем колонна запятых
пропавшая в поломанном полу того амбара
кидая в стену вереска цветок
бессмысленность тем самым умножая
я разделяю ваше мненье разделяю
сказал и в лес ягненка поволок


Читать дальше...Свернуть )

Денис Безносов (Москва)
aesthetoscope
пол<учено>

т<ак> к<ак>
а. ц<елился> <в>
ки<певши>й
стан<овясь> ок<ружностью>
с
ква<кающей> дра<пировкой>
т<ем>ной
фи<ксирует> гу<бой>
ро<вны>й
<тон>
[на обороте карандашом:] шумит


Читать дальше...Свернуть )

Андрей Акуличев (Волгоград)
aesthetoscope
* * *

Ты плакала… и лунные лучи
в слезинках переливчато блестели…
На огонёк мерцающей свечи
ночные бабочки так истово летели.

Но крылья опаливши, мотыльки
безвольно падали на скатерть или на пол…
И парафин со свечки от тоски
слезинками дымящимися капал…


Читать дальше...Свернуть )

?

Log in

No account? Create an account