Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Александр Елеуков. Ватная пустота. 6 глава

(в начало)

6.

К вечеру мама с поля вернулась. Как да что, спрашивает, справилась ли? Да-да, мама, говорю, все хорошо, план сделала, начальница меня похвалила. Вот и славно, дочка, все наладится. Подобрела, ушла блины на ужин печь. Блины у мамы пышные, сдобные, к блинам мы делаем две прикладки – сытную и сладкую. Сытная прикладка из яиц в мешочек, пока яйца горячие, ложкой их рубит, с маслом смешивает и круто солит. С такой прикладкой ешь блин за блином, не остановиться. Сладкая проще будет. Берешь трехлетнее малиновое варенье, уже засахарившееся, в воду его кладешь и в эту сладкую водичку блин макаешь. Дешево и сердито!
Только я с прикладками справилась, только мама блины на стол выставила, в окно – стук! Выглядываю, Лешка стоит у крыльца, переминается с ноги на ногу, картуз мнет. Чудной такой, в пиджаке с белой рубашкой, незнакомый без гармошки. Ох, никак его с фабрики послали узнать, почему я на работе не была! Только я так подумала, только хотела было выскользнуть на крыльцо, сказаться больной и отослать его прочь, как мама выглядывает через плечо: «Никак твой ухажер пришел! Ну, зови-зови, будем знакомиться, блинов на всех хватит!» Накинула платок на плечи, волосы поправила, вышла на крыльцо: «Ты что пришел?» - «По делу…» - «С фабрики послали?» - «Нет, зачем с фабрики? Я сам по себе…» И как картузом оземь: «Я к Татьяне Романовне. Разговор есть». Ну, хоть не с фабрики, думаю. Но что за дело еще? «Ну, входи, деловой, мама велела тебя звать», улыбаюсь.
Лешка прошел через сени, вошел в избу.
- Здравствуйте, Татьяна Романовна!
- Ну, здравствуй, коли не шутишь, - кивнула мама Лешке. – Заходи, садись к столу, блинов с нами поешь.
- За блины спасибо, но я по делу, – картуз на гвоздь у дверей повесил, стоит у стола, не садится, мнется.
- Такое дело важное, что и блинов не отведаешь?
- Ну… Важное, да. Нужно посидеть, поговорить…
Лешка достает из внутреннего кармана пиджака бутылку, завернутую в газету. Ну, ты посмотри! «Столичная»! У нас в деревне в те годы водку называли «белым вином», и шла она как нынче дорогой коньяк. Бутылку на стол ставит, на меня косится, дает понять, что мешаю я ему.
- Ну, что поделать, - мама строга, - Нужно, так нужно. Иди, дочка, задай что ли корма скотине.
И на мой возмущенный взгляд:
- Возьми себе блинов! И прикладки отложи.
Я с тарелкой в сени вышла, а сама тут же к двери ухом прижалась. Слышу, Лешка разговор начинает издалека:
- Как, Татьяна Романовна, урожай-то в этом году? Много ли пожали?
- Урожай неплохой. В прошлом году был лучше, но и в этом ничего, двенадцать мешков овса в колхоз сдали и ларь полный, скотине на зиму хватит.
- А косить у дороги агроном разрешил?
- В июле косили, а сейчас говорит «позже приходи, мне отчет в район нужно готовить». А когда же позже? Белые мухи скоро полетят. Да ты блин-то бери. И прикладку не жалей.
- А может, того, Татьяна Романовна? «Столичную»-то откроем?
- Откроем, как не открыть. Ты только вокруг да около не ходи. Дело, говоришь, у тебя?
Мама встала из-за стола, зазвенела стопками.
- За урожай?
- За урожай!
Выпили, закусили блинами.
- Я про урожай, Татьяна Романовна, вот к чему. Муж Ваш, Александр Иванович геройски погиб на фронтах войны. Все его знали. Самый умный был на деревне, и справедливый, не зря его председателем артели поперву выбрали, пока из города партийного не прислали. Теперь весь дом на Вас – и дети малые, и девицы. Трудно одной тянуть такое хозяйство!
- Да что ж легкого, - соглашается мама, - старшая-то хоть замуж выходит за хорошего человека, за судового механика, за нее я спокойна. А за Галку я очень тревожусь…
- Вот-вот, и я о том же! – оживляется Лешка, - Она не лентяйка, на фабрике работает, а все равно… Да, а Александру Ивановичу вечная память!
Закруглил, словно спохватившись.
- Хорошо. И твоего брата помянем, мало пожил, недолго и повоевал.
Выпили по второй.
- Татьяна Романовна! – решительно крякнув, продолжил Лешка, - Вот смотрю я на Вас, и Вы мне как мать!
- Уж прямо мать! – смеется мама, - А я-то было подумала, что ты ко мне свататься пришел, то про урожай, то про воспитание детей!
- Не-е-ет, ну что Вы, - тянет Лешка, - То есть, так-то Вы правильно поняли, конечно…
- Ну-ну, смелее, гармонист!
- Отдайте за меня Галку!
Выпалил и молчит. И мама молчит. Что они там? Ну, как мама за ухватом тянется, она у меня такая – смеется, шутит, но как что не по ней, спуску не даст.
Слышу – звякнула бутылка о край стопки, пробулькала.
- Дело серьезное, парень. Жениться - это не на гармошке играть.
- Да что ж я – не понимаю? Я со всей серьезностью.
- Не знаю, какая у вас серьезность. Гармошку твою я слышала, вечером, когда Галку до дома провожал. А вот о чем шептались, пока прощались у калитки – не знаю. Но смотри у меня! – повысила голос мама.
- Ну, что Вы, Татьяна Романовна! Разве ж я Галку обижу, разве что себе позволю…
- Вот и не позволяй!
- Я по-хорошему пришел, по-правильному, как положено, а Вы!..
- Ладно, сиди, не вскакивай. По-правильному, так по-правильному, - успокаиваясь, проговорила мама.
Я слушала, затаив дыханье. Вообще я даже не думала, что мы с Лешкой когда-нибудь поженимся. Какая женитьба, мысли только о том были, хорошо ли чулок заштопала да как бы платье сестрино не испачкать. Ну, стояли у калитки, на звезды смотрели. Ну, девчонки подшучивали: «Вон твой Лешка пошел, никак к Маньке-передовичке. Знаешь, какие у передовичек задницы крепкие? Парни такие задницы, ой, как любят!» Ругалась я на них, краснела и убегала. А как ждала, чтобы вечер наступил, чтобы гармошку слушать, смотреть, как он кнопки перебирает и улыбается мне!
- Вот расскажи-ка мне, на что вы жить будете? – строго спрашивает мама.
- Я работаю, и Галка работает, - отвечает Лешка.
- Да ты в помощниках еще! Что у тебя за заработок? А семья это семья. И на поесть нужно, и на одеться, а дети пойдут – как справишься?
- Меня обещались к зиме в пильщики перевести. Или вообще в порт пойду, за речку, там заработки не то, что на фабрике.
- Вот, как переведут, так и приходи свататься! – как отрезала мама.
Я обмерла. Бросит он меня, точно бросит! Останусь я в девках до старости лет. И с фабрики меня уволят. И на лесоповал пошлют! Вспомнила тут я все свои беды, слезы из глаз брызнули, кулаком рот зажала, пальцы кусаю, чтобы не разреветься в голос. Слышу, Лешка что-то возражает, мама отвечает ему строгим голосом. Не смогла больше слушать – убежала на сеновал, плакала-плакала и уснула. Не снилось ничего.

Мама молча накрывает на стол, я отвожу глаза. Потом не выдерживаю и спрашиваю нарочито безразлично:
- Ну, как Лешка?
- А что Лешка?! – взвивается мама, - Ребенок малый твой Лешка! И чтоб на танцы больше ни ногой! Ешь и ступай на фабрику, а после работы чтоб сразу домой!
Дверью хлопнула, мелькнула за окном, опять я одна.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 1 глава

(в начало)

1.

Так я в школу тогда и не пошла. Аттестат за семилетку мне дали, хоть я и не училась последние полгода, после того, как у нас дом сгорел - пожалели, вся черная ходила, худая, в обносках. Сгорело все, остались в том, что на себе было, соседи приютили христа ради. Потом приносили, кто что мог из одежды, поесть, колхоз помог, новую избу отстроили за полгода. А ведь ничего не было, Люба, помню, на пепелище выкопала ходики – смотри, мама! – а они обгоревшие, закопченые, в золе. Не ходили уже, конечно, выбросили.

Мне бы ходики сыскать -
Давнее мечтанье,
Чтобы цепкой потрещать
И глядеть на маятник.

Перестала понимать,
Что это за числа.
Годы, даты, письма, мысли

Ну, какая же я мать! -
Сыновья не пишут.

Выбросили ходики,
Гирьки в виде шишек.
Исходились?
Вроде нет.

Сын говорит, так и напиши, как все было, одно за другим, а я словно боюсь. Только начну об этом вспоминать, писать и словно опять возвращается испуг и ватная пустота.
В общем, наверное, во всем сосед виноват, сейчас уже не помню, как его звали. Дед, пожилой мужчина. Задняя стена избы сеновалом выходила на его участок и он постоянно к ней сваливал ветки, солому, всякий хлам. Один раз эта куча уже загоралась, но мы вовремя заметили, потушили, заставили его убрать. А потом он опять ветка за веткой кучу накидал и, наверное, оттуда-то и занялось.
В тот день мама была в поле, я в школе, а Нина, получается, дома. Ей тогда лет пять было, одна-не одна, не помню, путаница какая-то. Сын спрашивает, а где были Люба, Лида и Аркадий – не помню ничего.
Помню только, я иду из школы, от Котельнича, а мне навстречу кто-то из наших, с Комиссар. «Да ты не знаешь, что ли? Ваш дом-то сгорел…» Я ничего не успела подумать, припустила со всех ног, только повторяла, помню: «Только бы неправда, только бы не у нас…» К окраине подбегаю, поворачиваю на дорогу в сторону дома и тут понимаю – впереди пустое место, не хватает чего-то, что всегда было, словно провал какой-то. И все черно-белое, как в кино про войну. И дальше ничего не помню. Про ходики мне уже потом рассказали, сама я этого не видела.
Еще помню, валенки горели. Это уже в новой избе, мы, все дети, на полатях спали, а валенки на загнеток поставили сушиться. Печь была протоплена по-зимнему, как следует, валенки к ночи затлели, пар вышел, стали дымиться, всю избу заволокло. Если бы я не проснулась, так бы и угорели все. Я вскричала, мама проснулась, Нину в охапку, нас тряпкой подстегивает, сама в ночной рубашке, на снег повыкатывались. Мама валенки выкидала, двери-окна распахнула, стоим босиком, запыхались, мороза не чувствуем. Остались с одной парой валенок на всех детей, и те чудом уцелели, Петрович кое-как залатал.
Потом я самовар сожгла. Мама велела поставить самовар, я заторопилась, щепок в него закидала, подожгла, раздула и только тут поняла, что не проверила, есть ли в нем вода. Огонь вмиг занялся, разгорелся как не бывает, когда он полный водой, пламя загудело, металл на глазах стал чернеть, потом пошел красными раскаленными пятнами, громко щелкнул раз, другой и стал разваливаться на части. Хорошо, что дело было не в избе, во дворе, потому что я словно окаменела – стою, смотрю, и не могу ни сдвинуться с места, ни вскричать. Думала только – сейчас мама меня прибьет. А мама ничего не сказала, посмотрела на меня и принялась убирать обугленные железки. Наверное, у меня на лице все было написано, как я перепугана.

(в продолжение)

Людмила Лазарева (Самара)

Себе

Иди вперед, веди свою Судьбу,
Чтоб рядышком с тобой всегда спешила.
И прежде, чем ты вознесешь мольбу,
Тебе уже помочь она решила.
Пусть Бог перед тобой осветит Путь,
И ты поймешь, что вешки Он поставил.
Тебе дано понять такую Суть,
О коей не догадывался Авель.


Collapse )

Дмитрий Билько (Украина, Симферополь). Стереоскоп и Локатив

СТЕРЕОСКОП

Балабаниада


“Не дай мне бог стать жителем равнины.”
Уистен Оден

Когда он говорил, это не портило тишину,
не избавляло счастье от времени,
от очереди на прием;
был только звук - хрустящий,
и в нем пожухлому пространству нынешнему
слышался Ахерон.

...осипший бог куриный, направь облако заслонить мою тень.

Снижение, выполненное по одному ему
доступной малахитовой глиссаде,
заполнило пустоту - знал,
как мало похитили:
девять грамм. Тряский этап к миру подледному.
Так задрожал Урал.

...оставь ребенка за столом, дух кафкианский, позволь ему быть сонным и сытым.

Литота боли предвестником летопись налила,
пленка впитала мякоть по-новому,
кровь и восток линза свела:
Аки Каурисмяки
видит, как обмерла - бел полотном из льна -
судорогой Нева.

...побравши клекот орла сиамского, полезай в табакерку скорее, родной.

Обмылок. Чабан. Серпентарий. Малый народец. Оркестр.
Это вторжение! Интервенция
с минимальным набором слов
и судей - как в том же (и не
бесспорном) случае совесть ежится в кресле,
судьбы перемолов.

Collapse )

Альфия Умарова (Владимир). Напиши мне жизнь

1.
В дверь позвонили.
Шура, задремавшая у телевизора, нехотя встала, сладко, до хруста, потянулась и вышла в прихожую. Посмотрела в глазок: на площадке нетерпеливо переминалась с ноги на ногу какая-то немолодая тетка. Бледная, худая, с изможденным лицом, в нелепом, мешком висящем на ней балахоне. С тоской в заплаканных глазах.
– Виктория, откройте, пожалуйста. Мне так нужна ваша помощь! Пожалуйста, – последнее прозвучало как мольба.
Шура впустила тетку в квартиру и не успела закрыть за ней дверь, как женщина, молитвенно сложив руки, заговорила торопливо, сбивчиво, боясь, что ее недослушают:
– Умоляю, спасите моего сына… Спасите Левушку! Я не знаю, к кому еще… Я везде уже была… Мой мальчик… он может умереть. Спасите его... – и неловко опустилась на колени.
– Зачем вы?.. Ну что вы, ей-богу… Встаньте, прошу вас, – растерялась от неожиданности Шура.
Та, не вставая, сквозь слезы, бормотала: «Помогите, пожалуйста, помогите… Я не могу его потерять…»
Шура кое-как подняла женщину и усадила ее на пуф в коридоре. Потом сбегала на кухню за водой. Незваная гостья пила ее жадно, всхлипывая и дробно стуча зубами о стакан. «Похоже, одной водой здесь не обойтись», – подумала Шура и повела плачущую женщину на кухню. Гостья прихрамывала. Усадила ее на угловой диванчик, плеснула из бутылки в тот же стакан немного коньяка и подала.
– Выпейте, вам надо успокоиться. Пейте же, – заставила она проглотить янтарную жидкость.
Женщина послушно выпила. Поперхнулась. Закашлялась.
Шура поставила чайник, достала из холодильника блюдце с нарезанной колбасой и сыром. Потом отрезала от пирога, лежавшего под салфеткой на столе у плиты, несколько кусков.
– Угощайтесь. Пирог свежий, сегодня утром испекла.
Села напротив. Лицо женщины было уже не таким бледным, щеки чуть порозовели. Кажется, она немного успокоилась, дышала ровнее, и только руки, неловко комкавшие платок, выдавали волнение.
– Вам лучше?
В ответ легкий кивок.
– Меня зовут Александра Копейкина, можно просто Шура, – решила не церемониться с отчеством Саша. – Виктория Штерн – мой псевдоним. А вас как зовут?
– Я Настя. Настя Сорокина.
Только тут Шура разглядела, что Настя вовсе не пожилая тетка, как показалось вначале, а молодая еще женщина, ее ровесница, ну, может, чуть постарше.
– Ну вот и познакомились. Теперь, Настя, расскажите, что у вас случилось. А еще – о какой помощи вы просите.
Настины глаза снова набухли слезами, покраснели, но она быстро взяла себя в руки, высморкалась и сказала почти спокойно:
– Шура, напишите моему сыну… жизнь.

Collapse )

От редакции Эстетоскопа. Руководствуясь законами о защите детей и о черных списках сайтов интернета

РУКОВОДСТВУЯСЬ ЗАКОНАМИ О ЗАЩИТЕ ДЕТЕЙ И О ЧЕРНЫХ СПИСКАХ САЙТОВ ИНТЕРНЕТА

Эстетоскоп не вступает во взаимоотношения с российскими органами власти. Нам брезгливо. Эстетоскоп - не средство массовой информации, не издательство, не субъект предпринимательства. Редакция Эстетоскопа не имеет постоянных членов, ни один из редакторов Эстетоскопа не уполномочен вступать в переговоры с органами российской власти от имени редакции.

Эстетоскоп вынужден учитывать, что сайт Эстетоскопа может быть объявлен экстремистским, порнографическим или как-нибудь еще. Однако мы не хотим терять наших читателей из-за паники трусливых политиков. Поэтому мы зарегистрировали домен aesthetoscope.info вне юрисдикции Российской Федерации, сам сайт разместили во Франции, приняли концепцию сетевой редакции.
В настоящий момент в соответствии с новыми российскими законами у ряда органов мстительной исполнительной власти есть возможность заблокировать ip-адрес сайта. Такого рода блокировка грозит временными перебоями в работе сайта. На этот случай мы просим вас запомнить наши аккаунты в фейсбуке (aesthetoscope.info), в живом журнале (aesthetoscope.livejournal.com), в твиттере (@aesthetoscope), на Issuu.com (aesthetoscope) и в Instagram (aesthetoscope). В фейсбуке мы дублируем все публикации онлайн-журнала и извещаем о наших публикациях. В Живом Журнале размещается редакционный портфель нашего альманаха. В твиттере находит отражение реакция нашей редакции на актуальные события, мысли по поводу произведений наших авторов и краткие цитаты из них. Issuu.com - архив всех наших публикаций в удобном для чтения и распечатывания виде. Instagram - удобная площадка для работы с иллюстративным материалом, для знакомства с фотографами и художниками.
Эстетоскоп с радостью примет новых френдов, подписчиков и фолловеров!

e-mail  facebook  livejournal  twitter  issuu  youtube  instagram

Александр Елеуков. "Концепция прекрасного" (часть 5, признак 4)

5. Пять признаков красоты прекрасного

Признак четвертый

АЕ. Сколько хлопот нам уже доставило прекрасное; как бы оно не ускользнуло от нас вовсе. Впрочем, я говорю пустяки; ты-то, я думаю, легко разберешься с ним, когда окажешься один. Но ради бога, сделай это при мне или, если хочешь, давай разбираться вместе, как делали только что; и, если у нас получится это, то будет отлично, если же нет, я, думается мне, покорюсь своей судьбе, а ты легко постигнешь его, оставшись один. А если мы постигнем его теперь, не беспокойся, я не буду надоедать тебе расспросами о том, что ты постиг самостоятельно. Сейчас же посмотри снова, чем тебе кажется прекрасное. Я говорю, что оно... только ты следи за моей мыслью повнимательнее, как бы мне не сказать чего-нибудь несуразного... пусть у нас будет прекрасным то, что пригодно. Сказал же я это вот почему: прекрасны, говорим мы, не те глаза, что кажутся неспособными видеть, но те, что способны видеть и пригодны для зрения. Не так ли?
Гиппий. Да.
АЕ. Не правда ли, и все тело в целом мы в таком же смысле называем прекрасным, одно - для бега, другое - для борьбы; и все живые существа мы называем прекрасными: и коня, и петуха, и перепела; так же как и всякую утварь и средства передвижения: сухопутные и морские, торговые суда и военные; и все инструменты, как музыкальные, так и те, что служат в других искусствах, а если угодно, и занятия и обычаи - почти все это мы называем прекрасным таким же образом. В каждом из этих предметов мы отмечаем, как он явился на свет, как сделан, как составлен, и называем прекрасным то, что пригодно, смотря по тому, как оно пригодно и в каком отношении, для чего и когда; то же, что во всех этих отношениях непригодно, мы называем безобразным. Не думаешь ли и ты так же, Гиппий?
Гиппий. Да, думаю.
АЕ. Так, значит, мы правильно теперь говорим, что пригодное скорее можно назвать прекрасным, чем все иное?
Гиппий. Конечно, правильно, Александр.
АЕ. Не правда ли, то, что может выполнить какую-нибудь работу, для нее и пригодно, то же, что не может, непригодно.
Гиппий. Конечно.
АЕ. А значит, возможность что-либо сделать - это прекрасно, а невозможность - безобразна?
Гиппий. Вот именно. Все, Александр, подтверждает, что это так, а в особенности государственные дела: ведь в государственных делах и в своем собственном городе быть в состоянии сделать что-либо прекраснее всего, а бессилие - всего отвратительнее.

Collapse )