Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Александр Елеуков. Ватная пустота. 1 глава

(в начало)

1.

Так я в школу тогда и не пошла. Аттестат за семилетку мне дали, хоть я и не училась последние полгода, после того, как у нас дом сгорел - пожалели, вся черная ходила, худая, в обносках. Сгорело все, остались в том, что на себе было, соседи приютили христа ради. Потом приносили, кто что мог из одежды, поесть, колхоз помог, новую избу отстроили за полгода. А ведь ничего не было, Люба, помню, на пепелище выкопала ходики – смотри, мама! – а они обгоревшие, закопченые, в золе. Не ходили уже, конечно, выбросили.

Мне бы ходики сыскать -
Давнее мечтанье,
Чтобы цепкой потрещать
И глядеть на маятник.

Перестала понимать,
Что это за числа.
Годы, даты, письма, мысли

Ну, какая же я мать! -
Сыновья не пишут.

Выбросили ходики,
Гирьки в виде шишек.
Исходились?
Вроде нет.

Сын говорит, так и напиши, как все было, одно за другим, а я словно боюсь. Только начну об этом вспоминать, писать и словно опять возвращается испуг и ватная пустота.
В общем, наверное, во всем сосед виноват, сейчас уже не помню, как его звали. Дед, пожилой мужчина. Задняя стена избы сеновалом выходила на его участок и он постоянно к ней сваливал ветки, солому, всякий хлам. Один раз эта куча уже загоралась, но мы вовремя заметили, потушили, заставили его убрать. А потом он опять ветка за веткой кучу накидал и, наверное, оттуда-то и занялось.
В тот день мама была в поле, я в школе, а Нина, получается, дома. Ей тогда лет пять было, одна-не одна, не помню, путаница какая-то. Сын спрашивает, а где были Люба, Лида и Аркадий – не помню ничего.
Помню только, я иду из школы, от Котельнича, а мне навстречу кто-то из наших, с Комиссар. «Да ты не знаешь, что ли? Ваш дом-то сгорел…» Я ничего не успела подумать, припустила со всех ног, только повторяла, помню: «Только бы неправда, только бы не у нас…» К окраине подбегаю, поворачиваю на дорогу в сторону дома и тут понимаю – впереди пустое место, не хватает чего-то, что всегда было, словно провал какой-то. И все черно-белое, как в кино про войну. И дальше ничего не помню. Про ходики мне уже потом рассказали, сама я этого не видела.
Еще помню, валенки горели. Это уже в новой избе, мы, все дети, на полатях спали, а валенки на загнеток поставили сушиться. Печь была протоплена по-зимнему, как следует, валенки к ночи затлели, пар вышел, стали дымиться, всю избу заволокло. Если бы я не проснулась, так бы и угорели все. Я вскричала, мама проснулась, Нину в охапку, нас тряпкой подстегивает, сама в ночной рубашке, на снег повыкатывались. Мама валенки выкидала, двери-окна распахнула, стоим босиком, запыхались, мороза не чувствуем. Остались с одной парой валенок на всех детей, и те чудом уцелели, Петрович кое-как залатал.
Потом я самовар сожгла. Мама велела поставить самовар, я заторопилась, щепок в него закидала, подожгла, раздула и только тут поняла, что не проверила, есть ли в нем вода. Огонь вмиг занялся, разгорелся как не бывает, когда он полный водой, пламя загудело, металл на глазах стал чернеть, потом пошел красными раскаленными пятнами, громко щелкнул раз, другой и стал разваливаться на части. Хорошо, что дело было не в избе, во дворе, потому что я словно окаменела – стою, смотрю, и не могу ни сдвинуться с места, ни вскричать. Думала только – сейчас мама меня прибьет. А мама ничего не сказала, посмотрела на меня и принялась убирать обугленные железки. Наверное, у меня на лице все было написано, как я перепугана.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. Повесть

Жаль, что все это уже прошло. Может, даже не столько жаль, сколько страшно и обидно. Когда-то все это происходило со мной, и даже сейчас, закрывая глаза, я могу представить, что это было со мной вчера, нет, сегодня. И я могу представить, что я открою глаза и снова со мной будут эти радость и испуг.
Ну, правда, сколько можно бояться за сестрины туфли! Они уже не новые, но, если отвалится каблук, он ведь уже отваливался два раза, то его уже не к чему будет приклеить. Петрович так и сказал в прошлый раз: «Сейчас цепляю на живую нитку, но надолго ли – не знаю, основа совсем истерлась, потом только выбросить».
Петрович – большой, грузный, а жена его, Валентина, низенькая, полноватая, тихая. Она хорошая, наверное, только я ее почти не вижу. Когда я к ним захожу – туфли Петровичу отдать или мама пошлет за чем-нибудь – она поздоровается и сразу уходит на кухню, хлопочет по хозяйству. Знаю, что работает на копировальном участке, там работа полегче – знай, обводи да наметки ставь, а меня сразу поставили на выточку каблуков. На выточке и руки собьешь, и станок капризный, а если деталь запорешь, так и вовсе можно без зарплаты остаться. Мама говорит, что это поначалу, так надо, а потом она договорится, чтобы и меня перевели на копировку, тем более, что на выточке работа сменная, а мне с осени нужно в вечернюю школу.
Не знаю, как я буду учиться. Голова совсем не хочет думать, слушать не могу – только учитель начинает рассказывать, как у меня мысли сами собой куда-то уходят, плывут, глаза закрываются. Встряхнусь, глаза пошире раскрою, а через минуту опять уже не в классе, опять что-то думаю, опять в какой-то ватной пустоте. Выспаться бы, не думать, забыть плохое.
Сейчас мне 84. Вообще не понимаю, что это за число, часто думаю, что зажилась, что скоро нужно умирать. Все подруги умерли, сестры, только Нина да я остались, да и Нине уже 74 года, голова совсем не работает, трясется. А ведь еще недавно машину водила, ей сын купил. Я ей говорила – ну, куда ты, разобьешься ведь, а она не слушала.

(в продолжение)

Федор Ошевнев (Ростов-на-Дону). «Трехлитровая» жена (начало)

– Да больно же, ирод проклятый! Пусти, отпусти! Люди добрые, спасите, помогите! А-а-а! – прорезали октябрьским воскресным утром захламленный станичный двор отчаянные женские крики.
Они-то и разбудили сладко посапывавшего – по случаю выходного – на старой металлической кровати с никелированными шариками, венчавшими высокие спинки, лейтенанта Алексея Нартова. Он вот уже третий месяц снимал флигелек у молодой супружеской пары.
«Опять Борька уже с утра нажрался и жену гоняет, – понял молодой офицер. – У-у, алкаш чертов…»
Рывком отбросил одеяло, сел на кровати. Натянул трико, нащупал тапочки… А со двора меж тем продолжало истошно нестись:
– Помогите же, хоть кто-нибудь! Ой-е-ей, б-о-ольно!
Тут мольбу перекрыл мужской рев:
– Заткнись, сука! А то вообще убью! Бу-удешь у меня знать, как гулять и концы в воду прятать!
Алексей накинул рубашку, не застегивая ее; толкнул входную дверь флигелька, выскочил наружу. Так и есть: во дворе пьяненький Борька, намотав на руку богатую косу жены Марины, с наслаждением таскал согбенную нареченную по сложной траектории. А поскольку действо сие время от времени повторялось с завидным постоянством, Нартов не стал попусту тратиться на слова, а подскочил к распоясавшемуся мужику и разом завернул ему левую, свободную руку за спину.
– А ну, отпустил ее, быстро! – скомандовал Алексей.
Борька вынужденно подчинился. Освободив волосы, Марина сразу замолчала и на всякий случай отбежала поближе к двери флигелька.
Collapse )

Ирина Сидоренко (Киев). Тук-Тук

Тук.
В этой комнате всегда темно.
Тук-тук.
Темно и пусто.
Тук-тук. Тук-тук.
В этой комнате есть то, что хотелось бы спрятать от всего мира, спрятать только для себя. Тук-тук.
Тук-тук.
Тук…

***

— Привет! Эй, ты что, уснул?
Ворков, и это с самого утра! И что он тут забыл?
— Да не кричи, — мой голос такой раздражённый.
— Ты чего это? С утра не с той ноги встал?
Я только поморщился.
— А тебя что, стучать не учили?
Ворков пожимает плечами.
— Ну вот ещё, стучать!
У меня иногда возникает впечатление, что он не способен измениться.
— Разве я тебя не просил?.. Ну всё, пошли.
Я едва ли не силой выпихнул его за двери… вон из комнаты, где хорошо слышно тот стук.
Сегодня дорога в колледж показалось мне необычайно длинной, а Ворков — слишком громким. Он о чём-то болтал без остановки; я не слушал. Я вспомнил, что забыл с утра завести свою куклу — и что теперь? Она будет лежать, словно во сне, и ждать, чтобы я её завёл? Словно во сне — или как мёртвая?
От этой мысли становилось холодно в животе. Мне хотелось бежать домой, к кукле, чтобы услышать тихое успокаивающе «тук-тук».
— Что-то ты сегодня такой молчаливый. И бледный. Ты что, заболел?
Я покачал головой и промолчал. Сегодня четыре пары. Через восемь часов буду дома. Продержится ли она восемь часов?

Collapse )