Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Вячеслав Корсак (Беларусь, Минск). Стихи

****

Опустившись на колени
Пред такою неземной
Красотою на мгновенье
Он как статуя застыл

И взглянув в ее лучистые
Невозможные глаза
Он сказал:
- Вы словно кажется
Наподобие того

И она ему ответила
Плавно ножкой поведя:
- Вы ведь тоже что-то весело
Очень как-то уж совсем

- Как незримы ваши эти вот!

- О как пылко ваше то!

- Я бы вас когда бы что-либо!

- Так давайте же скорей!


Collapse )

Александр Елеуков. Ватная пустота. 8 глава

(в начало)

8.

Наутро на работу не пошла. В голове ватная пустота. Сижу у окна – смотрю на облака. Облака затянули небо без просвета, дует холодный ветер, гонит тучи, нет им конца – ни дождя, ни кусочка голубого неба – сожми зубы и терпи до весны. Долго, ой, как долго до весны! Сначала будет поздняя осень с дождями, потом наступит зима, дни будут короткими, нужно будет колоть дрова, топить печь, спать под ватным одеялом, вставать затемно, брести в черной пустоте на фабрику… А, нет, теперь уже не на фабрику, теперь уже на делянку, лес валить, хорошо, если поставят сучья обрубать, тогда еще ничего… Интересно, а валенки дадут, телогрейку, дело-то казенное, должны ведь? Иначе, какой с меня прок – околею в два дня на морозе… Гляжу на облака, мысли плывут вместе с ними, ватные, пустые, ничего не хочу, ничего не жду.
Вижу, - мама идет, почти бежит к дому. Что это, думаю, она так рано? День еще на дворе, а она уже домой… А я что скажу, почему я не на фабрике? Только успела это подумать, а мама уже на пороге, смотрит на меня, старается отдышаться, концы платка на груди комкает.
- Что ж ты, дочка, творишь? Работу прогуливаешь, рассказываешь людям, что я тебя не пускаю. Что с тобой? Неужели все из-за Лешки?
- Мама… Мамочка… - реву, все лицо мокрое.
Мама подошла, обняла меня, платком мое лицо утирает.
- Ты совсем не понимаешь, тебе прогулы напишут, сошлют на лесоповал, а вдогонку скажут - что отец в плен фашистам сдался, что дочь вредительница и враг народа! Дуреха дурехой! – ругает меня, а сама тоже ревет.
Наплакались, напричитались. Я сижу, всхлипываю, мама хлопочет – то тарелки примется расставлять, то лук достанет, перебирает, то воды в таз наберет, словно стирать собралась. Но вот – отставила таз, подошла, села напротив, смотрит на меня задумчиво.
- Замуж тебя не отдам, - заговорила. – У Лешки жить негде, а у нас и подавно – не на полатях же вам стелить, не в клети под осень поселять! И так пять ртов и все голодные.
Посидели, помолчали.
- Одевайся! – говорит, - Пойдем в отдел кадров.
- Мамочка, - заскулила я, - не надо в отдел кадров! Арестуют же меня!
- Вдову солдата с дочкой поди не заарестуют! – Пиджак одела парадный, платок шелковый пасхальный повязала, пошли. По дороге, по тропке, через поле, к проходной у речки. «В кадры я, насчет дочки», кивнула мама на проходной. Вахтер промолчал, отвернулся.
Вижу – девчата из-за ворот участка выглядывают, убежали, а к заводоуправлению подходим, нас начальница догоняет:
- Здравствуйте, Татьяна Романовна! Какими судьбами?
- Знамо, какими. Про дочку говорить иду, - с вызовом отвечает мама.
- Да, поговорить нужно, вот и парторг про Вас спрашивал.
- А что спрашивать? Вот она я, одна и за себя и за детей в ответе!
Отстала начальница, в сторону парткома свернула.
- Здесь сиди! – указала мама на скамейку у заводоуправления, - Ни шагу чтоб! Позову – зайдешь.
Сижу. Начальница участка с парторгом проходили, на меня не посмотрели. Девчата подбегали, «ну, ты что?» - «вот, с мамой пришла» - «а-а-а».
Со скамейки вид хороший, далеко видать. Ветер рвет барашки на реке, тащит кучевые облака отсюда и до самой дали заречной – сто километров облаков, словно сто километров ваты на небе, словно телогрейки кто стегает там, за горизонтом, и тащит, и тащит вату на себя – ни конца ей ни краю.

Здесь простеганные облака
В пустоте висят над рекой.
Так и кончится юность, пока
Разберусь я с проклятой тоской.

Неужели только на страх
Привела меня мама сюда?
Неужели на этих ветрах
Я без ватника навсегда?

Хоть выглядывай из окон,
Хоть забудься, напейся, влюбись -
Все утаскивает за горизонт
Облака, облака… Словно жизнь…

Вечность прошла. Миллион телогреек пошили там, за горизонтом, в пермских холодных краях, миллионы парней и девчонок теперь не будут мерзнуть на лесоповале, не зря отцы их на фронте кровь проливали, пропадали в снежных болотах. Народят девчата мальцов и будут те счастливы, будут сытыми и одетыми-обутыми, будут учиться в школах и в техникумах и вспоминать, как их матери себя не жалели, как мыкались в ватной пустоте, как боялись и хотели радоваться.
Распахнулась дверь, вышатнулась мама, как выпала, словно сейчас убежит вниз, к речке, кинется в барашки. Вышатнулась и остановилась, прямая, как тополь, прядь волос из-под платка выбилась. Подскочила я к ней, «что, мама?»
- Иди к кадровичке, - говорит мама, - заявление напишешь, по собственному желанию.
- По собственному? – переспрашиваю я.
- Ну, хоть не в Пермский край, спасибо отцу твоему покойному, не посмели дочь фронтовика обидеть. Поедешь к дяде Семену в Москву, пристроит как-нибудь…

Так я и уехала из дома, оставив пустоту за спиной и бесконечные ватные тучи на небе до горизонта. Сестра Лида лучшее платье отдала и туфли, мама платок новый из сундука достала да отрез на пальто, довоенный еще. С одним чемоданом уехала в город и начала там совсем новую жизнь.

Александр Елеуков. Ватная пустота. 4 глава

(в начало)

4.

Лес на стене нарисован, озеро, по озеру лебеди плывут, красивые, белые, какие в жизни не бывают. Шеи у них длинные-длинные. Так хорошо картина нарисована, что на фотографии и в самом деле словно у волшебного озера стоишь, как на картине у художника.
Слышу, как начальница участка говорит фотографу, что лебеди на доске почета будут нехорошо, что лучше бы трубы завода и самолеты с тракторами. Фотограф отвечает, что тракторов у него нет, а лебеди очень красивые, всем нравятся. Тогда, начальница говорит, совсем уберите лебедей, пусть без фона будет. Парторг, говорит, мне таких лебедей устроит, ой-ой. Жалко, конечно, лебеди красивые. У сестры Лиды есть фотография, где она с этими лебедями. Теперь она замужем, уехала, счастливая.
На доску почета у нас на фабрике фотографируют самых-самых лучших. Нужно и работать хорошо, и план выполнять, и чтобы по комсомольской линии тоже отличилась. Хорошо, что я справилась, так переживала. С Лешкой нужно помириться, он наверное обиделся, я же ему ничего не сказала. Ну, вот сфотографируют меня, повесят на доске почета, тогда он все поймет и увидит, какая я красивая и знаменитая, пусть даже и без лебедей.
Мы уже в цеху, начальница подводит меня к станку, говорит: «Держи заготовку, как будто вставляешь ее, а тебя будут фотографировать». Да как же так! Я ведь в сестрином лучшем платье, а станок весь в масле! Смотрю, а платье уже все в черных пятнах, оборки помяты. Что сестра скажет, как мама будет ругать меня, ведь это единственное хорошее платье! Волосы без косынки раздувает сквозняком, того гляди затянет в станок. Придерживаю их замасленной рукой, а начальница покрикивает: «Вставляй заготовку! Да в аппарат смотри!». Я на заготовку посмотрела, а она вся в сучках, в червоточинах и трещинах. Нельзя так, говорю, нельзя, чтобы на фотографии была бракованная заготовка! Все же увидят, что я брак делаю. Парторг подбегает: «Держи заготовку! Ты давала честное комсомольское слово!» Отвечаю гордо: «Нет! Я не вредитель и не расхититель колхозного имущества!»
А парторг уже за трибуной: «Ты говоришь, что ты не расхититель колхозного имущества, а кто колоски собирал вдоль тропы к дому?» Но ведь никто не видел, думаю. «Свидетель!», зовет парторг. Вижу, Лешка бочком вдоль рядов протискивается, гармошка через плечо. Ну, думаю, выручит меня, скажет, что не могла я закон нарушить. «Свидетель, вы ходили с обвиняемой через поле по тропе?», спрашивает строго парторг. «Ходили, конечно, все же видели», прячет глаза Лешка. «Лежали вдоль той тропы несобранные колоски?» - «Лежали, знамо дело, вдоль тропы-то все не сожнешь». Тут и Манька с подготовки выскакивает: «Я заготовки всегда делаю хорошие, какой материал дают, все равно хорошие. Я на доске почета вишу!» - «Вы утверждаете, что обвиняемая умышленно браковала и портила заготовки?» - «Умышленно-не умышленно, а заготовки у меня самые лучшие». Кадровичка вышла: «Я до последнего верила обвиняемой. Да и как не поверить, если человек дает честное слово, клянется самым святым, что есть у трудящейся девушки – комсомолом, если ее мать, заслуженная колхозница, ручается за нее. Разве могла я подумать, что за личиной хрупкой юной фабричной работницы скрывается расхититель колхозного имущества и вредитель? Что клятвы и честные слова говорятся только для того, чтобы сорвать выполнение плана нашей фабрикой, замедлить движение советского народа к комунизму!»
Вставай, кричат из зала, вставай же! Оглядываюсь, смотрят сердито, кулаки сжимают, осуждают. Да и поделом мне! Колоски воровала, заготовки портила и в ящик с браком кидала. Пора вставать, говорит парторг, слово предоставляется матери обвиняемой. Вот и мама идет по проходу, платок на плечи скинула, строго выпрямилась. Да, моя дочь – враг трудового народа, как отрезала. Полночи вскрикивала, то про танцы, то про детали – вот и проспала! Лешка с Манькой по сторонам стоят, держат меня под руки, Проспала, повторяют. Вставай, честное комсомольское слово нужно держать! И трясут меня, трясут за плечи.

- Что ж тебя не разбудить-то никак!
Это мама, она в ночной рубашке, за окном утренние сумерки. Мама трясет меня за плечи:
- Просыпайся, засоня! Половина седьмого уже.
Проспала! Холодной водой лицо обтерла, булку, что мама дала, схватила и – бегом со двора, по дороге в сторону тропки через поле. Бегу и думаю: «Ведь это я уже враг трудового народа, получается. Опоздала на работу. Только вчера меня ругали за бракованные детали, а сегодня я уже под статью попала. Теперь точно на лесоповал пошлют, а мне там не вытянуть, там и крепкие мужики ломаются, не то, что я – кожа да кости». От этих мыслей ноги ватные становятся, хочу бежать, а они не слушаются, каждый шаг через силу дается. Все труднее и труднее, в голове пустота и гул: «Опоздала! На лесоповал!» - и наконец оседаю без сил на глинистую тропку, опираюсь руками о землю. Ночью, похоже, прошел дождь, тропка раскисла, глина скользкая, пальцы ее проминают и колоски, колоски, «чтоб вам было пусто!», реву.
Вернулась домой, на работу не пошла. Юбку от глины застирала, сапоги помыла, к вечеру, к маминому приходу, высохнут. Как-нибудь, как-нибудь… Не хочу на лесоповал, не хочу сгинуть в пермских лесах!

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 2 глава

(в начало)

2.

Все время вокруг меня рушилось, ломалось и горело – страны, города, власть, дома и самовары, поезда и самолеты, люди спивались, голодали, болели, тонули, умирали. Что мне оставалось делать? Я думаю, что отсюда испуг и ватная пустота, в этом их причина.

Все ломалось и горело –
Самолеты, города,
Люди, страны, поезда.

Никому не будет дела
До того, что я боюсь.

Повторяю я одно -
Я мечтаю, что влюблюсь
Так, как в книжке и в кино.

И тогда я все забуду –
Как болели, умирали,
Как спивались, как страдали
Как тонули, как боялись -
Позабуду навсегда.

Потом старшая сестра, Лида, вышла замуж и уехала. Как я ей завидовала! От нее приходили письма, в которых она писала, что у них все хорошо, в Магадане длинная зима, много снега, на фотографии она была худая, немного уставшая, в шубе, такая красивая! А я осталась за старшую, поступила было в педагогическое училище после семилетки в Юрьеве, но не смогла учиться и вернулась домой. Тогда меня мама и устроила на каблучно-колодочную фабрику в Котельниче, на выточку. Уставала я страшно! Может, даже и не от того, что работа была трудная, а от того, что после работы нужно было бежать домой, маме помогать по хозяйству. Люба, Аркаша и Нина были еще школьниками, их нужно было как-то одеть, чем-то накормить, а какие тогда были заработки!
Ведь это было то самое время, когда арестовывали за «колоски». Такая статья была, называлась «Хищение колхозного имущества». Голод после войны был страшный, а весь хлеб, что собирали в колхозе, отправляли в город, жили на те крохи, что давали за трудодни, и тем, что вырастет в огороде и на осырке – овощи да ячмень, некоторые годы позволяли покосить траву вдоль дороги, тогда еще и сеном разживались, его в колхоз сдать можно было. В войну так и вовсе суп из лебеды варили, весь хлеб на фронт шел.
Из школы я возвращалась по тропе через колхозное поле. По осени хлеб был уже убран, но вдоль тропы валялись скошенные колоски, несобранные или попадавшие с машины. Вот было счастье их собрать, потереть между ладонями, сдуть полову, а зернышки отправить в рот, и жевать до самого дома. Мы, дети, уже знали, что за это отправляют на лесоповал в Пермскую область, что оттуда живыми не возвращаются, но ничего с собой поделать не могли – боимся, коленки слабеют, но дрожащими руками собираем колоски, быстро-быстро трем в ладонях, бросаем в рот и замираем от сытого восторга, в ватной пустоте, настороженно пожевывая сладковатую зерновую массу.
Когда получила первую получку, купила пряников в фабричной лавке, триста грамм и все съела, пока до дома дошла. Маме деньги отдаю, а она пересчитала и спрашивает: «Где остальные?» Пришлось признаться. Тогда ведь каждую копейку считали, валенки дырявые одни, туфли выходные, на три размера больше, мне Лида давала. На танцы приду, а плясать не могу – боюсь, что туфли слетят. Так и сижу в углу весь вечер.

Упадет закат за речку,
Запоет в ночи гармонь,
Убегу, платок на плечи,
В волосах моих пион!

Для кого я губы крашу,
Для кого в глазах огонь?
Когда вырастет мой младший –
Запишу на аккордеон.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. 1 глава

(в начало)

1.

Так я в школу тогда и не пошла. Аттестат за семилетку мне дали, хоть я и не училась последние полгода, после того, как у нас дом сгорел - пожалели, вся черная ходила, худая, в обносках. Сгорело все, остались в том, что на себе было, соседи приютили христа ради. Потом приносили, кто что мог из одежды, поесть, колхоз помог, новую избу отстроили за полгода. А ведь ничего не было, Люба, помню, на пепелище выкопала ходики – смотри, мама! – а они обгоревшие, закопченые, в золе. Не ходили уже, конечно, выбросили.

Мне бы ходики сыскать -
Давнее мечтанье,
Чтобы цепкой потрещать
И глядеть на маятник.

Перестала понимать,
Что это за числа.
Годы, даты, письма, мысли

Ну, какая же я мать! -
Сыновья не пишут.

Выбросили ходики,
Гирьки в виде шишек.
Исходились?
Вроде нет.

Сын говорит, так и напиши, как все было, одно за другим, а я словно боюсь. Только начну об этом вспоминать, писать и словно опять возвращается испуг и ватная пустота.
В общем, наверное, во всем сосед виноват, сейчас уже не помню, как его звали. Дед, пожилой мужчина. Задняя стена избы сеновалом выходила на его участок и он постоянно к ней сваливал ветки, солому, всякий хлам. Один раз эта куча уже загоралась, но мы вовремя заметили, потушили, заставили его убрать. А потом он опять ветка за веткой кучу накидал и, наверное, оттуда-то и занялось.
В тот день мама была в поле, я в школе, а Нина, получается, дома. Ей тогда лет пять было, одна-не одна, не помню, путаница какая-то. Сын спрашивает, а где были Люба, Лида и Аркадий – не помню ничего.
Помню только, я иду из школы, от Котельнича, а мне навстречу кто-то из наших, с Комиссар. «Да ты не знаешь, что ли? Ваш дом-то сгорел…» Я ничего не успела подумать, припустила со всех ног, только повторяла, помню: «Только бы неправда, только бы не у нас…» К окраине подбегаю, поворачиваю на дорогу в сторону дома и тут понимаю – впереди пустое место, не хватает чего-то, что всегда было, словно провал какой-то. И все черно-белое, как в кино про войну. И дальше ничего не помню. Про ходики мне уже потом рассказали, сама я этого не видела.
Еще помню, валенки горели. Это уже в новой избе, мы, все дети, на полатях спали, а валенки на загнеток поставили сушиться. Печь была протоплена по-зимнему, как следует, валенки к ночи затлели, пар вышел, стали дымиться, всю избу заволокло. Если бы я не проснулась, так бы и угорели все. Я вскричала, мама проснулась, Нину в охапку, нас тряпкой подстегивает, сама в ночной рубашке, на снег повыкатывались. Мама валенки выкидала, двери-окна распахнула, стоим босиком, запыхались, мороза не чувствуем. Остались с одной парой валенок на всех детей, и те чудом уцелели, Петрович кое-как залатал.
Потом я самовар сожгла. Мама велела поставить самовар, я заторопилась, щепок в него закидала, подожгла, раздула и только тут поняла, что не проверила, есть ли в нем вода. Огонь вмиг занялся, разгорелся как не бывает, когда он полный водой, пламя загудело, металл на глазах стал чернеть, потом пошел красными раскаленными пятнами, громко щелкнул раз, другой и стал разваливаться на части. Хорошо, что дело было не в избе, во дворе, потому что я словно окаменела – стою, смотрю, и не могу ни сдвинуться с места, ни вскричать. Думала только – сейчас мама меня прибьет. А мама ничего не сказала, посмотрела на меня и принялась убирать обугленные железки. Наверное, у меня на лице все было написано, как я перепугана.

(в продолжение)

Александр Елеуков. Ватная пустота. Повесть

Жаль, что все это уже прошло. Может, даже не столько жаль, сколько страшно и обидно. Когда-то все это происходило со мной, и даже сейчас, закрывая глаза, я могу представить, что это было со мной вчера, нет, сегодня. И я могу представить, что я открою глаза и снова со мной будут эти радость и испуг.
Ну, правда, сколько можно бояться за сестрины туфли! Они уже не новые, но, если отвалится каблук, он ведь уже отваливался два раза, то его уже не к чему будет приклеить. Петрович так и сказал в прошлый раз: «Сейчас цепляю на живую нитку, но надолго ли – не знаю, основа совсем истерлась, потом только выбросить».
Петрович – большой, грузный, а жена его, Валентина, низенькая, полноватая, тихая. Она хорошая, наверное, только я ее почти не вижу. Когда я к ним захожу – туфли Петровичу отдать или мама пошлет за чем-нибудь – она поздоровается и сразу уходит на кухню, хлопочет по хозяйству. Знаю, что работает на копировальном участке, там работа полегче – знай, обводи да наметки ставь, а меня сразу поставили на выточку каблуков. На выточке и руки собьешь, и станок капризный, а если деталь запорешь, так и вовсе можно без зарплаты остаться. Мама говорит, что это поначалу, так надо, а потом она договорится, чтобы и меня перевели на копировку, тем более, что на выточке работа сменная, а мне с осени нужно в вечернюю школу.
Не знаю, как я буду учиться. Голова совсем не хочет думать, слушать не могу – только учитель начинает рассказывать, как у меня мысли сами собой куда-то уходят, плывут, глаза закрываются. Встряхнусь, глаза пошире раскрою, а через минуту опять уже не в классе, опять что-то думаю, опять в какой-то ватной пустоте. Выспаться бы, не думать, забыть плохое.
Сейчас мне 84. Вообще не понимаю, что это за число, часто думаю, что зажилась, что скоро нужно умирать. Все подруги умерли, сестры, только Нина да я остались, да и Нине уже 74 года, голова совсем не работает, трясется. А ведь еще недавно машину водила, ей сын купил. Я ей говорила – ну, куда ты, разобьешься ведь, а она не слушала.

(в продолжение)

Кирилл Метелица (Беларусь, Витебск)

ИТАЛЬЯНСКИЙ НЕОРЕАЛИЗМ

Сапоги, сапоги, нецелованная рука,
синема – построение чёрно-белых картинок в ряд,
хрупкая шея, обвитая лапами старого паука -
любовника из Милана,
караул итальянских солдат.

Волны страсти – удар и потом откат.
Канарейка в клетке, разглядывание гениталий в лорнет.
Высадка в Сицилии, лобные кости Бенито, фашистский совет,
бомбардировки, вступление русских в Белград.
/ Родная, мы уходим из Югославии навсегда,
надави на жалость и Тито тебя не тронет./
Вещи собраны. Снова перед глазами Милан
и лобные кости Бенито, повешенного вниз головою.

Показать полностью..
Спустя десять лет – он крупный промышленник,
совсем уже дряхлый, ворочает миллионы.
Она – домработница у партработника в Приштине,
молода, но лицо в морщинах, плюс сделано два аборта,

Череда сюжетов.
Кавани сняла бы их встречу в здании венской оперы,
Висконти замучал, довёл бы до самоубийства.
Пазолини бы сделал притчу с точки зрения коммуниста,
Антониони не думая, обоих пустил бы по миру.

В жизни всё проще. Канарейка давно уж сдохла, лорнет в музее,
гениталии у венеролога, русских нет в Югославии.
Он на старости лет женился, естественно на молодой,
и умер на вилле, окружённой садами с камелиями.
Она же, схватив воспаление лёгких,
поднимала в последний день жизни за здравие
стеклянный стакан, наполненный ржавой водой

Collapse )

Людмила Лазарева (Самара)

Себе

Иди вперед, веди свою Судьбу,
Чтоб рядышком с тобой всегда спешила.
И прежде, чем ты вознесешь мольбу,
Тебе уже помочь она решила.
Пусть Бог перед тобой осветит Путь,
И ты поймешь, что вешки Он поставил.
Тебе дано понять такую Суть,
О коей не догадывался Авель.


Collapse )

Дмитрий Шорскин (Омск). Программа «Рай»

Пролог

А может быть, хватит?! Хватит видеть сны, где все идет, как когда-то хотелось и как хочется сейчас, где вокруг нужные люди, нужные по-настоящему, а не сиюминутно, где хорошо. Просто по-человечески хорошо. Я не знаю что такое счастье. Пока не знаю. Как-то в несколько голов об этом думали. Не додумались. А там вот (в этих снах) это ощущение счастья есть. После такого, если бы оно было в реальности, и умирать не страшно. Ведь страшно умирать оттого, что поставленные собой цели и задачи не были выполнены….
А может быть, хватит?! Хватит ставить перед собой невыполнимые цели и задачи, а потом грызть себя, съедать изнутри потихоньку, незаметно от окружающих, которые непонятно чего тебе желают: добра или зла, и, возможно, готовы сами тебя съесть, но снаружи.
А может быть, хватит?! Хватит окружать себя теми, которым страшно открыться, так как они могут тебя изгрызть, ссориться с теми, кто нам нужен и стараться сохранить отношения со всяким дерьмом, хотя это, несомненно, проще и удобней.
А может быть, хватит?! Хватит бояться всех этих сложностей и последствий, предаваться рефлексии, доводя себя до хронической, неизлечимой паранойи,- забивать голову прошлым, надеяться на будущее, но гнить, гнить в настоящем!
А может быть, хватит?! Хватит обходить все подводные камни: соблюдать диету, устанавливать для себя табу, держаться в рамках придуманных кем-то не очень умным очень давно.
А может быть, хватит стремиться к тому эфемерному «счастью»?! Стоит задуматься: если все идет хорошо, а жив ли я? Жив ли как личность хотя бы, не говоря уже о прочей мифической и мистической шелухе….
От этих мыслей захотелось выпить…Collapse )

Руслан Герасимов. Юлиан Цибулька, или Незадавшееся сватовство (окончание)

(в начало)

Наконец судорожно метнувшись всем телом куда-то вбок, Юлиан пребольно стукнулся лбом об подлокотник и вдруг с ужасом и содроганьем очнулся от мучительного сновидения... Сердце билось гулко и тесно, страшно отдаваясь в самых висках, дыханье сделалось прерывисто и хрипло, пот, холодный пот, крупной испариной покрывал Юликово чело. С трудом соображая, где он и что с ним, Юлиан невольно продолжал бредить только что пережитым – негодование и неизъяснимая, непередаваемая обида переполняли всё его естество:
– Ууу, видьма... змия...114
Перед взором предстал добрый вуйко Степан с печалующейся недоуменной полуулыбкой, пугливо делящийся важнейшим философическим соображением:
– Вси дивчата – голубята, а дэ ж ти чёртови бабы бэруться?115
Гнев беспощадной и сильной рукою сдавил горло, но Юлик, превозмогая боль, сипло простонал, почти проревел:
– Чи я нэ козак, чи я нэ чоботарь? Так нэ буваты ж цьому николы!116
Кубарем скатившись с диванчика (несмотря на то, что диванчик был довольно низок, вышло это неловко и с немалым громыханьем) и тут же схватившись на ноги, Юлиан опрометью выскочил на лестничную клетку; птицей вольной птицей, не слыша ног и не замечая ступенек, он взлетел двумя этажами выше и, не чувствуя несоразмерности прикладываемой силы, чертыхаясь и нетерпеливо что-то мыча себе под нос, безотрывно начал давить на кнопку звонка...
Был третий час ночи, время, когда все хорошенькие жиночки', позабыв о дневных трудах и заботах, беззаботно и сладко почивают на прелесть сколь мягких своих постелях, столь же беззаботно и крепко почивают жиночки с внешностью, по которой с некоторой долей условности их можно бы именовать прехорошенькими, и так же невозмутимо и крепко, пуская иногда могучий храп, спят на высоких и плотных своих подушках те представительницы лучшей половины человеческого рода, глядя на выдающуюся наружность которых и развитость телесных форм, прилагаемых к этой наружности, набожный чоловик, трижды перекрестясь, сплюнет да и назовёт их просто: женщина.
Collapse )